Эвакуация - Кирилл Казачинский

сотрудничества с подразделениями спецслужб иностранных государств. Для спецслужбы в этой ситуации важна готовность принять, обработать так называемого «инициативника» и в кратчайшие сроки организовать с ним агентурную работу, главное в которой – обеспечение конспиративной связи. Агенту-инициативнику нечасто дают разведывательные задания, он действует, исходя из сложившихся у него возможностей в силу служебного и иного положения, он сам определяет объем и периодичность передаваемой в спецслужбы информации, нередко диктуя иностранной разведке или контрразведке порядок обмена сведениями и условия сотрудничества.

Побудительные мотивы установления связи с иностранной разведкой в основном материальные, как и было у Елизаветы Юрьевны. Всё ей чего-то не хватало, всё нужно было больше. И вроде бы всё есть, надбавка к жалованью по работе с иностранцами, садик ведомственный, прикрепление к спецраспределителю. Казалось бы, что ещё надо? Живи и радуйся. Но не тут-то было. Жадность всё, жадность… И откуда только берутся такие люди в нашей советской стране? Может, это расстройство в психике? Ни одна спецслужба не любит «инициативников». Поначалу им не доверяют, видят в них провокаторов или сумасшедших, заболевших на почве шпиономании. Разведка предпочитает нужного агента завербовать. И на это не жалеет ни сил, ни средств. А людям, по своей инициативе предложившим сотрудничество, платят чаще всего смехотворно мало. И лишь двойным агентам – «кротам» – в чужой разведке выпадает солидный куш.

А самый жуткий период – это весна и осень. Тут уж стройными рядами летят на свет НКВД мотыльки «инициативники». На свет других спецслужб, видимо, тоже. Такое ощущение, что в весенние и осенние обострения все пациенты стройными рядами идут записываться в тайные агенты. Практически стоят в очереди, распихивают друг друга на лестнице. Да, примерно так это и выглядит. В разы повышается количество персонажей, желающих прямо сейчас стать тайным агентом или, на худой конец, заложить спецслужбам «братьев по оружию». Казалось бы, весна, всё цветёт, жизнь прекрасна! Нет, рыцари «союза меча и орала» тут как тут! Или осень – походи, прошурши листиками, отдохни, переключись…

* * *

Но история знает много инициативных людей. Возьмём, к примеру, начало 1860-х годов. На этот период пришёлся подъём подрывной активности польской эмиграции. Заграничные конспираторы считали, что ослабленная Крымской войной Россия стала уязвимой. Поляки принялись за подтачивание устоев нашей страны. А нашим спецслужбам было очевидно, что для раскрытия зарубежных планов готовящегося восстания простого наружного наблюдения за эмигрантскими «демагогами» явно недостаточно.

Решение этой проблемы пришло, благодаря инициативе никому не известного отставного подпоручика Юлиана Александровича Балашевича. Этот мелкий дворянин из-под Вильно, прошедший Крымскую войну в рядах Ростовского гренадерского полка, а затем оставивший военную службу вследствие трений с начальством, раздобыл где-то брошюры и воззвания с призывом к новому польскому восстанию. И с кипой этих крамольных изданий в мае 1861-го отправился на приём к митрополиту Московскому Филарету (Дроздову), прося свести его с властьимущими. На вопрос, почему инициативный товарищ обратился не в полицию, а к служителю Богу, честолюбивый Балашевич патетически ответил, что он действует не «доносом, оскорбляющим чувство человеческого достоинства», а «силой убеждения», как подобает христианину. Потрясённый митрополит отрекомендовал визитера Александру II, который, оценив смелость соискателя, велел начальнику III отделения Василию Андреевичу Долгорукову допросить Балашевича.

И тут всё срослось. Собеседование с князем Долгоруковым прошло успешно. Уже в июле того же года новоиспеченного агента отправили в Париж под начало Якова Николаевича Толстого, поэта и театрального критика, который ещё с 1838-го возглавлял местную резидентуру III отделения.

Юлиан должен был заниматься внутренним разобщением и ослаблением польской эмиграции. Для вхождения в доверие отставной подпоручик назвался именем полковника русской армии польского графа Альберта Потоцкого. Настоящий Потоцкий умер на Кавказе от холеры ещё в 1847-м, однако вероятность провала была очень велика, если бы за границей отыскались знакомые покойного. Однако русский «авось», на который традиционно надеются, не подвёл.

В Париже фиктивный граф начал работать совсем не так, как советовал ему опытный агент Толстой. Начальник был уверен, что внедряться в ряды эмигрантов не стоит: «Было бы полезнее, если бы господин Балашевич сообщался с польскими выходцами под предлогом археологических занятий как предмета более ему известного, и чтобы под видом учёного археолога он получал информацию о том, что делается в революционных комитетах и посреди главных заправил эмиграции. До сих пор русское правительство не вмешивалось явно в движение польских демагогов, оно становилось как бы поверх их наглых происков; агенты также вели себя осторожно, не выступая в качестве их сообщников». Но мнимый Потоцкий не послушал руководителя и, едва прибыв в столицу Франции, от имени своей фиктивной организации выступил в качестве сообщника генерала Генрика Дембиньского, ветерана польского восстания 1830–1831 годов и венгерской революции 1848–1849 годов. В письмах «граф» всячески льстил пожилому военачальнику, предлагая ему встать во главе национально-освободительного движения. Афера увенчалась успехом: Дембиньский поверил в легенду агента и 13 октября 1861 года предоставил ему соответствующую аккредитацию.

Тут уж Балашевич развернулся по полной! В Париже тогда агент провел меньше года, но достиг немалых успехов. Он не только успешно внедрился в ряды эмигрантов, но и умело рассорил Дембиньского с другим лидером эмигрантов Людвиком Мерославским, активно готовившим новое восстание в Польше. По достоинству оценил способности нового сотрудника и Толстой. В письме Долгорукову от 3 апреля 1862 года он писал о Юлиане: «Я хорошо изучил его характер и могу ручаться за его преданность, благодарность и верность его характера и чувств на протяжении восьми месяцев, что он провел под моим руководством».

Активная работа нового агента требовала существенных денежных ресурсов, каковых у III отделения в тот момент не оказалось. В мае 1862-го самозваного графа отозвали из Парижа, но уже в июне его услуги потребовались вновь. Князь Долгоруков нашёл ему нового покровителя в лице великого князя Константина Николаевича, младшего брата Александра II, генерал-адмирала русского флота и убеждённого реформатора, назначенного тогда же новым наместником Царства Польского.

Балашевича на улучшенных финансовых условиях вскоре снова отправили в столицу Франции. Он наладил тесное сотрудничество с местной префектурой полиции, что дало ему возможность перлюстрации корреспонденции поляков. Взамен «Потоцкий» доставлял французам сведения о польской эмиграции. Благодаря увеличившимся ресурсам, агент сумел накануне польского восстания 1863–1864 годов развернуть свой шпионский потенциал на полную мощность. Одной из крупнейших интриг самозваного графа был временный арест парижской полицией трёх влиятельных членов варшавского Центрального национального комитета, руководящего центра «красных» во время польского восстания.

Беда подкралась оттуда, где её не ждали, в июне 1863 года личный секретарь графа Александр Бутковский, напившись пьян, проболтался об истинном характере миссии своего начальника. Тому пришлось покинуть Францию в