Эвакуация - Кирилл Казачинский

class="p1">Потом долго говорили о будущей службе (старшина сказал, что всё на мази, знакомец из штаба организует «…шоб ты був, як у Христа за пазухой. Да, кстати, тот самый знакомец должен приехать на той самой полуторке с кузнецом, вот и поручкаетесь»). Бикхан посетовал, что бригадир Ферапонтов не проставит трудодень, на что старшина, улыбнувшись, ответил: «Решим вопрос, ты пока сходи, поклюй бульбы, сокол ты мой». И, коротко махнув кому-то рукой, поспешил дальше по делам.

Степняк не спеша, вразвалочку (куда теперь спешить, вишь, как ловко всё получается) пошёл к повару. В котелке на столе дымилась картошка, а за столом сидел политрук, здоровенный жердинистый дядька с самым большим размером ноги среди всех военных в лагере. Это парень знал наверняка, Ваня как-то сказал. Не зря среди бойцов политрук носил тайную кличку «каланча». Высокий, с загоревшим на степном солнышке лицом и странно белой кожей, видневшейся из-за расстёгнутого ворота гимнастёрки, он, нервно пристукивая сапогом, задумчиво тыкал в солонку пёрышком зелёного лука, раз за разом, совершенно не замечая его, Бикхана, и к чему-то прислушивался. Видно, нервная обстановка сборов лагеря (и предстоящий переезд) передались майору. Волновался он сильно. А когда человек сильно переживает, для снятия напряжения нет ничего лучше хорошей шутки.

Бикхан решил помочь дядьке. Да и обстановка за столом располагала к воспроизведению знакомой всем советским людям, от мала до велика, сцены из фильма «Чапаев», совсем недавно пересмотренной степняком вместе с Николай Николаевичем в передвижке на полевом стане. Парень резко, с грохотом перевернул котелок (картошка раскатилась по столу), а майор, наконец, обратил на гостя внимание, после чего степняк отрывисто спросил, копируя артиста Бабочкина из фильма:

– Где у нас командир?

Лицо политрука застыло в маске недоумения. Он глядел на Бикхана с непониманием. Казалось, майор не знает, как надо отвечать, лицо его начало бледнеть. Повисло секундное недоумённое молчание. Вошедший с кружками чая Ваня мгновенно разрядил обстановку правильным ответом:

– Командир впереди, на лихом коне! Правильно, товарищ майор?

– Таа, – политрук выдохнул слово, произнося его странно с непривычным акцентом. Мгновенно, с хрустом зажевал пёрышко лука и как сыч бесшумно улетел в свою палатку. Даже удивительно, у майора такие здоровенные голенастые ноги, а движется он легко, словно призрак.

– Ты его сейчас не трогай, – вкусно прихлёбывая чай из кружки, посоветовал Ваня. – «Каланча» такой обалдевший уже пару дней ходит, может, чего неприятного из дома в письме получил…

– Да очень надо, – обиженно отозвался Бикхан. – Пошутить хотел…

Больше не отвлекаясь, подхватил пару раскатившихся картофелин, начал счищать кожуру и макать в соль. Картошка в мундирах с зелёным луком – вкусно!

* * *

После сытной еды и сладкого чая с разговорами Ваню стало клонить в сон. Раз ответил невпопад, два. А потом начал клевать носом. Иван заметил, попытался увести парня в палатку, но Бикхан сонно отнекивался. Тогда, выпросив у старшины кусок брезента (с возвратом, конечно), солдат отвёл гостя к стожку, где парнишка мгновенно провалился в сон. И не простой, а со сновидениями. Сначала во сне он долго летал над бескрайней знойной степью, Батыр почему-то бежал за ним следом как привязанный. Ветер ерошил волосы, раздувал рубаху, лететь было легко и приятно. Потом в небесах появились два человека в старинных нездешних одеждах. Мужчины почему-то светились. Видно, что воины, но уж больно несовременные, один совсем молоденький, второй постарше, с мягкой коротенькой бородой. Постояли, помолчали и, махнув рукой, словно приглашая куда-то, пошли восвояси. Бикхан хотел полететь за ними, но на пути возник дед и загородил дорогу. «Вспоминай, думай, складывай», – строго сказал старик и махнул рукой. Из пятерни вырвалась россыпь красочных картинок, которая начала кружиться и отдельными «кадрами» останавливаться перед глазами.

Первой встала картинка ручья с громадным следом сапога на влажной земле. Отпечаток был гигантским, как у политрука, но почему-то не гладким как у всех остальных, ранее виденных военных или гражданских. На следе четко выделялись шипы, расположенные равномерно по всей поверхности. Вторая картинка вылетела и наложилась на первую: след политрука, совсем недавно оставленный под столом, полностью совпал с отпечатком на берегу. Потом замаячила картинка с невиданным сахаром, завёрнутым в бумагу, расфасованным по два кусочка. Рассыпанный старшиной табак закрутился в вихре и улетел, остались только фабричные сигареты в руках Карапселькина и солдат, потом всплыло недоумённое лицо политрука, не знавшего фильма «Чапаев». Все эти картинки стали складываться в большой, заданный дедом вопрос: «Они странные, не такие как мы, кто они такие?» Тут старик странно зажужжал и прыгнул в небо. Бикхан проснулся. Как выяснилось, жужжал не дед. Над степью, кружа над подготовленным полем, снижался самолет. Вспомнилось: стратегический объект, которым занимались военные, – ВПП, взлетно-посадочная полоса. Вдоль, обозначая её, горели сигнальные костры и суетились оставшиеся солдаты.

«Главное, не поджечь степь, – подумал Бикхан, – займётся, ить не потушить будет».

И это по-дедовски мысленно произнесённое им слово «ить» опять натолкнуло парня на вопрос из сна: КТО ОНИ ТАКИЕ?

* * *

Всё остальное стало для Бикхана продолжением прерванного сновидения. Или не продолжением? Словно степняк и не просыпался. Хотелось себя ущипнуть, и парень потянулся к ноге, когда из тьмы, чуть различимые в отблесках посадочных костров, к нему вышли четыре фигуры. Почему-то Ферапонтовы (старший и младший), политрук и Ваня. Бригадир держал в руке странное оружие, направил его на Бикхана, остановился поодаль. Политрук и Иван остановились чуть дальше Ферапонтова. К степняку приблизился только кузнец. Подошёл, глянул почти в упор и заговорил:

– Я вижу, вы проснулись, юноша, – произнес Ферапонтов-старший, – самолёт сейчас сядет, ваш батюшка довезёт груз, и мы закончим эту затянувшуюся комедию. Земля моих предков ждёт и меня, и вас…

Эта фраза под жужжание садящегося самолёта так поразила парня, что тот оцепенел. Сон продолжался. Кузнец в своей обычной жизни говорил простым, понятным всем окружающим языком, похожим на речь сторожа Пантюхина. И выражение, перенятое бригадиром у отца «будьте-нате, хрен в томате», а также подзабытые слова типа «таперича» и «окуль», причём с растянутым, раскатистым «о», не сходили с уст Петра Святославовича…

Так, как произнёс слова и построил фразу Ферапонтов-старший, не говорил на памяти Бикхана никто, кроме учительницы русского языка, коренной ленинградки, выдававшей парню учебники, Ивана Ивановича и, пожалуй, того циркового артиста, волей судьбы ставшего шофёром. Слова из уст кузнеца Ферапонтова лились плавно, неторопливо. Пётр Святославович странно вытянулся, прищёлкнул каблуками стоптанных сапог и продолжил:

– Позвольте представиться, Герберт фон Краузе, оберст.

Бикхан молчал. Если бы сейчас, как в недавнем сне, заиграла музыка, а Ферапонтов-отец начал плясать, петь или подобно деду летать,