Мария – королева Шотландии. Том 1 - Маргарет Джордж

она знала, забальзамирован. Сердце его было изъято из тела, чтобы быть погребенным в Сен-Дени и покоиться рядом с его предками. Скульпторы изваяли великолепное надгробие, которое, как ей сказали, будет установлено рядом с надгробием Генриха II, а сердце будет помещено в хранилище реликвий, которое скульптор увенчал высеченным в камне изображением сердца в кольце пламени.

Его сердце… Ей было противно думать, что его исторгли из тела, хотя она знала, что таков обычай.

Теперь она могла свободно покинуть Орлеан, эту тюрьму, в которую она поклялась никогда не возвращаться.

Париж, который она всегда любила, едва ли мог служить утешением. Ей пришлось сделать инвентаризацию всех своих драгоценностей и вещей и со многими из них расстаться, вернув их как собственность короны. Английский посол Николас Трокмортон, явившийся официально для выражения соболезнования от имени королевы Елизаветы, как только счел это приличным, переключил предмет разговора на Эдинбургский договор, намекнув на крайнее недовольство своей повелительницы тем, что Мария его до сих пор еще не ратифицировала. Шотландское правительство уже сделало это, и не хватало лишь ее подписи. Она возразила, заявив, что смерть Франциска все изменила.

– Каким образом? – осведомился посол.

– Договор был сформулирован на основе того факта, что мой муж и я были королем и королевой обеих стран – Шотландии и Франции. А теперь я только королева Шотландии, – заявила она.

Она так устала от всего этого, и у нее было даже искушение поставить свою подпись, лишь бы отделаться от его назойливости, но Франциск… Это означало бы предать его желания. Она не должна подписывать документы из-за своей слабости или лености.

– Но это, насколько вам известно, ничего не меняет, – проговорил быстро посол. – Речь идет о вашем притязании на английский трон или о наследовании его. – Он был довольно дружественно настроен, молод, радушен, весьма привлекателен, несмотря на его отменно рыжую шевелюру и протестантизм. В общем, Марии он нравился. – Король Франциск к этому не имел никакого отношения.

Она простодушно улыбнулась:

– Это слишком важно для меня. Я должна проконсультироваться с Шотландским советом, поскольку у меня нет мужа, с которым я могла бы посоветоваться.

Трокмортон чуть не рассмеялся. Как будто Франциск когда-нибудь был способен дать совет в политических делах. Не означало ли это, что она не желает консультироваться с французскими дядьями? Не освобождается ли она от их влияния?

– Ваше величество, вопрос этот имеет серьезное значение, и до тех пор, пока он не решен, он осложняет вам отношения с вашей благороднейшей кузиной, королевой Елизаветой.

– Мне очень жаль. Но я знаю, что королева никому не пожелала бы стоять в стороне сложа руки, видя, как отвергаются наследственные права. Да и сама королева никогда бы так не поступила в подобной ситуации.

Трокмортон кивнул. Но вопрос должен быть решен. Ведь существовала поддержанная папой претензия Марии, заявлявшей, что в данный момент истинной королевой Англии является именно она. И существовало еще ее законное притязание на включение ее в список наследников английского престола. Это было не одно и то же. От первой претензии следовало отказаться, вторую же – но только в случае отказа от первой – можно было бы позволить оставить. И чем дольше Мария отстаивала бы свою первую претензию, тем меньше склонялась бы Елизавета к удовлетворению второй в качестве компенсации.

Трокмортон знал, что терпение Елизаветы истощилось. Поведение Марии подтверждало ее самые худшие подозрения, и она все больше распалялась относительно мотивов кузины.

– Это не может более продолжаться, – мрачно заявил Трокмортон.

Легкомысленный смех Марии в ответ на эти слова вызвал у него раздражение.

Но смех этот был фальшивым. Душа ее была еще полна печали, и она долго бродила в одиночестве по террасам дворца, укутанная в просторную белую накидку. Ветер проникал сквозь одежду, и ее знобило. Тщетно Брантом и другие придворные поэты пытались присоединиться к ней на время прогулки или убедить вернуться в покои. Ее одиноко бродившая фигура будила поэтическое вдохновение, и Ронсар воспел ее образ в стихах.

Под легким дуновеньем бриза прозрачная вуаль,

Знак траура и горя, печальными волнами

Ниспадает с главы и плеч твоих

И, как гонимый ветром парус,

Уносит лодку в морскую даль.

И в том же одеянии печали

Ты приготовилась покинуть чудную страну,

Где голову твою венчала

Корона королевы.

Бурное цветение садов такой же белизны, как и твоя вуаль, Подобно парусам, трепещущим над океанскими волнами…

Теперь многие стали поговаривать о намерении Марии покинуть Францию. Но она ожидала какого-то знака или знамения, которое бы указало ей путь.

Глава 21

Почему именно эта ночь среди всех прочих должна быть столь отвратительной? Уильям Мейтленд из Летингтона продолжал с тревогой смотреть в окно, за которым на мостовую эдинбургской улицы Хай-стрит низвергались потоки дождя. Не то чтобы дождь мог в чем-нибудь помешать шотландцам, но ливень придавал всему окружающему мрачную окраску.

– Ну, хорошо, – рассуждал он, – где бы ты мог осуществить задуманное? В каком-нибудь павильоне среди цветущих лугов на юге Франции? Ведь предстоящее дело, где бы оно ни состоялось, было крайне необходимым и сложным.

Мейтленд вздохнул и заставил себя отойти от окна. Он нервничал? Возможно ли это? Он, гордившийся своей способностью рассуждать хладнокровно – весьма редкая черта в характере шотландца – и не позволять сентиментам влиять на трудные решения… неужели он мог нервничать?

Он окинул взглядом комнату в просторном городском доме, подготовленную к приему гостей. Все было в полном порядке. Оглядев библиотеку с ее великолепной коллекцией произведений поэзии, начиная со стихов, вышедших из-под пера его отца, он не мог не испытать приятного чувства гордости. В комнате стояли кресла, обитые тончайшей испанской кожей, и самая драгоценная вещь – мраморный бюст римского юноши, который он вывез из Италии, всю дорогу не выпуская его из рук. Мейтленд получил образование во Франции и имел возможность путешествовать по Европе. Особое удовольствие ему доставило знакомство с искусством и политикой Италии.

Ах, Италия! Как всегда, мраморный бюст напомнил ему время, проведенное во Флоренции, – увы, слишком короткое, – когда он целиком погружался в бурлящую атмосферу расцвета искусства и был свидетелем того, как окончательно отшлифовывалось политическое кредо Макиавелли. Там он чувствовал себя, что называется, в своей тарелке. Те же, кто здесь шутливо называл его «Майкл Вили», не имели ни малейшего представления, о чем в действительности идет речь.

«Забавно, но ведь там я выглядел бы человеком