Мария – королева Шотландии. Том 1 - Маргарет Джордж

Мария, тоже вся в белом, ехала по проселочной дороге в окрестностях города, преобразившихся от прикосновения богини цветов Флоры. Оставив позади Париж, она впервые после смерти Франциска со всей остротой почувствовала, как стремительно мчится жизнь. Во дворцах, в закрытых комнатах время можно было как бы остановить, но под открытым небом все было иначе. Когда скончался Франциск, земля была скована льдом; теперь ее покрывала свежая травка, цвели фиалки и ландыши.

Но она пребывала в состоянии полной отрешенности от всех этих зримых примет весны, будто белое траурное одеяние и вуаль были барьером, сквозь который не могли проникнуть ни сильное желание, ни душевное волнение. И все же она заставляла себя делать все, что положено; вот и сейчас она направилась в Реймс, чтобы присутствовать на коронации Карла, младшего брата Франциска, в красивом кафедральном соборе – там, где менее двух лет назад короновался и Франциск.

Двадцать один месяц разделяет две коронации, подумала она. Всего двадцать один месяц он побыл королем, а она королевой Франции. Два лета, одна зима.

Боль в ее сердце, постепенно притупившаяся и ставшая привычной, снова заявила о себе.

«Ну конечно, я была тогда так счастлива! – думала она. – Так счастлива, что даже не задумывалась над этим, не берегла своего счастья, не приложила никаких усилий, чтобы продлить его мгновения. Оно прошло мимо меня и словно растворилось в тумане.

Почему я не проявляла большой заботы о счастье? Почему у меня было такое беспечное отношение к тому, что составляло радость моей жизни? Даже в памяти у меня сохранились только осязаемые вещи: мраморные колонны, золотые солонки, стяги с лилиями, серебряные трубы, розовое масло, поджарые, белозубые охотничьи собаки, пылающие факелы, носилки с шелковым балдахином, послы в бархатных бриджах и верительные грамоты на тонком пергаменте, скрепленные красно-рыжими сургучными печатями…»

Наблюдая за коронацией Карла IX и внемля словам церемониальной службы, Мария всем своим существом ощущала завораживающую красоту Реймсского собора. Когда короновался Франциск, двор был в трауре по поводу кончины Генриха II; тогда на протяжении всей церемонии Екатерина безутешно рыдала. А теперь слезы застилают глаза Марии, а она…

Мария бросила взгляд на Екатерину Медичи и отметила про себя, как та была излишне оживлена от возбуждения, как силилась не пропустить малейшую деталь церемонии; глаза ее вожделенно сверкали.

«Это потому, что она теперь будет править Францией, – подумала Мария. – Наконец она стала полновластной хозяйкой. Ушел Генрих, ушла Диана, ушел Франциск, ушла и я, а вместе со мной и мои родственники Гизы. И пока Карл не женится, ей ни с кем не придется делиться властью.

Мои дядья пытались убедить меня выйти замуж за Карла. Но Екатерина никогда не допустит этого; вот уж чего она хотела менее всего, так это продолжать делиться с кем-либо своей властью. Но что никому не могло бы прийти в голову, и я тоже никогда не хотела этого. Мне не нравится Карл, с ним что-то не так. Его меланхолия сменяется приступами гнева; он пинает своих собак и слуг; посасывает бутылку с сахарной водой, а на меня смотрит застывшим взглядом сумасшедшего. Нет, он совсем не для меня. Можно только пожалеть женщину, которая станет его женой».

Затрубили фанфары, возвещая, что у Франции теперь есть новый король. Его благочестивейшее величество Карл IX.

В том же Реймсе, неподалеку от собора, находилось аббатство Петра, где Мария и остановилась на ночь у своей тетушки Рене, местной аббатисы. Через неделю в этом аббатстве должны быть захоронены останки ее матери. Протестантские лорды позволили наконец Марии де Гиз обрести вечный покой в своей родной земле.

Вход в аббатство находился на холме, ведущая к нему прямая дорога с обеих сторон была обсажена ровными рядами деревьев. Листочки на них только еще начали распускаться, окутывая темные ветви легкой зеленой дымкой.

Огромная дверь в аббатство, казалось, манила и зазывала Марию, как это бывает, когда во сне видится что-то запретное. Но, приблизившись к ней, она почувствовала вовсе не опасность, а облегчение и успокоение.

– Добро пожаловать, ваше величество, – сказала сестра-монахиня, открывая дверь и низко кланяясь.

Тотчас за ее спиной появилась округлая фигура Рене де Гиз.

– Входите, дитя мое, – произнесла она, обнимая Марию. – Входите и отдыхайте.

Впервые после смерти Франциска ей предлагали что-то, не рассчитывая получить от нее что-то взамен.

Рене провела ее во внутренний двор, где весна заявляла о себе еще зримее и ярче. Они опустились на каменную скамью перед колодцем, окруженным цветущими айвовыми деревьями. Внизу под деревьями и вдоль выложенной каменными плитами дорожки расстилался зеленый ковер только что пробившихся к солнцу душистых трав: кориандра, аконита, абсинтии.

– Итак, все кончено? – спросила Рене.

Мария кивнула.

– И?..

– Весь двор находится во дворце епископа на банкете по случаю коронации. А я вот здесь, – пожала она плечами.

Она надеялась, что Карл и его мать не сочтут это за оскорбление, хотя, в общем, это не имело значения. Она не могла больше выносить искрящееся веселье, шум, золотую посуду, изобильную еду. И танцы!

– Я никогда больше не буду танцевать! – воскликнула она.

– Глупости!

Что это? – подумала Мария. Неужели она произнесла свои мысли вслух? Она этого совсем не хотела.

– Вы молодая и слишком одухотворенная, чтобы никогда более не танцевать, – заметила Рене. – Господь со временем поможет вам прийти в себя. – Не ожидая приглашения, она взяла руку Марии и пожала ее.

Странно, но Мария не сочла ее прикосновение дерзким. «Обычно никому не было позволено касаться меня, – с удивлением подумала она. – И мне не разрешалось кого-либо касаться. Моих собак, да, конечно, но не людей. Как все это странно…» Она чувствовала себя совершенно разбитой.

Шло время; она не знала, как долго они сидели молча, и очнулась, когда дневной свет уже начал угасать, а лепестки цветов айвы засветились призрачным блеском. Зазвонил колокол.

– Вечерня, – мягко произнесла Рене, взяв ее за руку и помогая встать.

Поднявшись, Мария почувствовала себя легкой и совершенно отдохнувшей, чего не ощущала уже последние несколько месяцев. Она пошла за Рене в часовню, словно бредущий во сне лунатик, и отдалась там во власть ласковых слов церковного песнопения.

«Господь, мое сердце не исполнено высокомерия и в глазах моих нет надменности…»

Эти слова успокаивали и насыщали ее, как теплое молоко.

«С кончиной моей матушки меня как бы отлучили от материнской груди, – подумала она. – А все это, – она обвела взглядом пустую часовню, ее отражающие