Ехали на фронт герои - Пётр Петрович Белянин

сыр, лепёшку и ем, ем, ем. Ем и запиваю водой из кувшина. Съел всё, последние крошки с подноса отправил в рот. Только после того, как более-менее утолил голод, у меня вернулась способность думать. Голова раскалывается, и мысли обрывочные, бессвязные:

«Итак, я в плену, как Жилин по Толстому, – невольно горько сравнил ситуацию, – правда, не сижу в яме. Селение называется Ус…, а, чёрт с ним, не запомнил, да и всё равно не знаю, где, в какой части Чечни находится аул. Надо карту. Вначале осмотреться. Зачем я им нужен? На улице, по-видимому, вечереет. Сколько времени прошло после моего похищения? Ладно, скоро всё узнаю, а пока приведу себя в порядок…»

Остатками воды из кувшина я смыл кровь с лица. Затем подошел к единственному оконцу. Горы, кругом горы. Видна часть улочки, мальчишки на велосипедах промчались стайкой. Старуха, а может, женщина с укутанным лицом, погоняет корову прутиком. Дымок стелется, насыщая воздух вечерними запахами приготовляемой пищи. А ведь всё как у нас в русской деревне в летний вечер: пригнали коров, топятся летние кухни, ребята гоняют на великах… Эх! Что не поделили мы друг с другом? Зачем сжимаем кулаки, хватаемся за ножи?..

Долго не мог заснуть. Сидел у оконца, похожего на бойницу, и думал о превратностях судьбы. Стемнело. Вершины гор – сказочные великаны, обступили аул полукругом, верные и вечные стражи. Небо, какое близкое небо, сияет мириадами звёзд. А звёзды здесь намного крупнее, чем у нас в Сибири, не зря обсерватории строят в горах…

Проснулся рано – от блеянья овец и мычания коров. Солнце нестерпимо ярким турецким ятаганом сверкало над шапками снежных вершин. Ясное безоблачное небо окрасило синевой склоны зелёных гор. Как красиво. Если выживу, попробую написать картину. Ну и пусть, что не учился живописи. Если выживу… Да, в той стороне, где солнце, где большая гора, там восток, там мой дом, моя семья.

Зашёл Ахмет. Поставил кувшин с водой и поднос с едой. Опять лепёшка и каша – жёлтая масса, наверное, кукурузная мамалыга. А может, так называют кукурузную кашу молдаване?

– Слышь, Ахмет, извини, если причинил тебе боль в драке. Но зачем вы меня украли, ведь у меня семья: жена, дети, старенькая мать. Я ехал в командировку, вас не трогал.

Ахмет, мне показалось, покачал головой: то ли соглашаясь, что творить беззаконие нехорошо, то ли от безразличия. В глаза ему заглянуть я так и не смог. Он забрал вчерашние: поднос и кувшин, – и вышел, а я приступил к завтраку. Голодовку объявлять – вряд ли кто из бандитов поймёт, а силы, думаю, ещё понадобятся.

Через час в сарай вошёл вооружённый автоматом чеченец.

– Иди за мной, тебя ждёт Хасан.

Двухэтажный огромный дом, выложен из природного камня и красного кирпича. К дому пристроена деревянная терраса с высоким крыльцом. И дом, и многочисленные пристройки, в том числе сарай, в котором я находился, обнесены высоким каменным забором. «Замок, крепость, а не дом, – подумал я. – Разоружить чеченца хватит нескольких секунд. Но что дальше? Сколько охранников в доме? Как выбраться?..»

Вооружённый чеченец ввёл меня в одну из комнат дома. У дверей стоял ещё один чеченец-охранник, тоже вооружённый автоматом. За столом сидел Хасан в камуфляжной форме десантника. Голова его была обвязана, лицо опухшее. «Похоже, хорошо вчера приложил его фейсом о кузов машины», – не без удовольствия подумал я. Хасан встал, подошёл ко мне и вдруг с размаху ударил меня в лицо кулаком с зажатым в него пистолетом.

– Запомни, я не люблю оставаться в долгу.

– Подонок, – прохрипел я, выплёвывая с кровью передние зубы, – это не я, ты напал на меня…

Хасан вновь замахнулся. Я перехватил руку, но провести приём не успел, охранник, стоявший позади, обрушил на мою голову приклад автомата. Без сознания, по-видимому, был недолго, очнулся от того, что меня лежачего ногами избивали охранники.

– Хватит, – приказал им Хасан. – Так будет каждый раз, когда ты поднимешь на чеченца руку, а ещё я прострелю тебе по очерёдности руки, а затем ноги. – Он стоял надо мной с взведённым пистолетом, затем наклонился и прошипел: – Ты понял, русский?

– Понял, – униженно ответил я.

– Карашо, что понял. А теперь я буду с тобой говорить.

Он кивнул охранникам, чтобы те усадили меня. Я оттолкнул их. С трудом самостоятельно встал и, хромая, подошёл к стулу. Я был зол на себя, за минутную слабость, за страх быть подстреленным, за раболепство перед силой, несправедливостью.

– Гордый? – Хасан презрительно прищурил глаза. – Не любишь, когда унижают? А когда твой народ унижал, позорил и уничтожал мой народ, что он чувствовал? Меня ещё не было, но мне рассказывали старики, моя мама. В аул пришли военные, русские. Они убивали взрослых и детей, кого не убили, посадили на грузовики и увезли в Грозный, откуда в товарниках отправили на чужбину. У меня было три брата, один из них умер в пути от голода. Я родился позже, но отца не помню, он умер, едва увидев меня новорожденным, у него было прострелено лёгкое.

Да, я читал о репрессиях чеченцев и ингушей в годы Великой Отечественной войны, о депортации их в казахские и киргизские степи. Но эти события не затрагивали меня, происходили давно, меня и в помине не было, и далеко от моего дома, и даже казались правильными для тех лет. Из-за многочисленных банд, нападавших на красноармейцев, на обозы, склады, госпиталя, горцев объявили пособниками фашистов, хотя тысячи чеченцев и ингушей сражались с фашизмом. И всё же подвергать гонениям весь народ неправильно. Да, наверное, это неправильно. Точно неправильно. Это зло, а зло порождает ещё большее зло, и сегодня оно коснулось меня. Как, как бороться со злом? Кто научит?

Распухшими, окровавленными губами я прошептал Хасану в ответ:

– Это не мой народ виноват в чеченской трагедии 1944 года, в этом виновны его правители с армией палачей и предателей своего народа. Русский народ не менее твоего народа пострадал от своих правителей.

– Ты умный, русский, много знаешь. Но запомни: вы, все русские, виноваты во всех наших бедах, хотя бы потому, что поработили мой вольный народ. Будете платить нам контрибуций. Знаешь, что такой контрибуций? Ха-ха-ха, – заклекотал Хасан.

– Твой народ вольный, но малочисленный и не защищённый от экспансии более сильных и многочисленных народов – естественный исторический процесс. И не знаю, что лучше твоему народу – прогибаться под турками, а может, англичанами, или жить в одной семье с нами, русскими. – Не знаю, зачем, но я пытался полемизировать с Хасаном, может, надеялся,