Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

и Джованни Гвиччардини покинули вас. Потому сейчас я, как выразитель гласа жителей Республики, ставлю вас в известность, что папа Евгений IV был бы рад вступить от вашего имени в переговоры с палаццо делла Синьория, дабы обсудить достойные для вас условия, когда бы вы и Никколо Барбадоро не сочли за труд сложить оружие. Понтифик верит в вас и знает, что с вами поступили несправедливо, и все же полагает, что всем принесло бы больше пользы, ежели бы вы вместо того, чтоб сражаться с вашими же братьями, соблаговолили войти в палаццо делла Синьория для мирного обсуждения. Разумеется, решение принимать вам, однако ж послушайтесь меня: не думаю, что вам удастся с легкостью занять дворец, к тому же прежде, чем сие случится, вы потеряете еще людей. Вы этого желаете?

Ринальдо посмотрел ему в глаза. Знал, что Джованни прав, да и солдаты, защищавшие резиденцию правительства, казалось, не собирались сдаваться.

Задумался. А его люди, в глазах которых читался страх, смешанный с неизвестностью, вглядывались в его лицо.

Альбицци понимал, что, приняв предложение папы, потеряет всякое уважение и доверие, а впрочем, учитывая катастрофический исход первой попытки взять палаццо, он их, может, уже более не заслуживал. Да и, с другой стороны, какие бы аргументы он ни приводил, на то, что сказал Джованни Вителлески, возразить нечего. Как ему удастся ворваться во дворец, если боевой дух его солдат пострадал раньше, чем поредели их ряды? И как он сможет уберечь людей от того, что, судя по всему, собирается стать бойней? Сказать, что их положение на поле боя невыгодное, – не сказать ничего: лучники, защищенные мерлонами, истребят его людей прежде, чем они успеют сделать несколько шагов.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: солдаты скорей расправятся с ним самим, чем вернутся под смертельный шквал стрел. Достаточно было посмотреть на лица вокруг.

Разве что не найдется какой-нибудь выход.

Однако, как ни ломал голову, Ринальдо никакого решения не находил: ни хорошим стратегом, ни отважным командиром он не являлся. Всегда был силен чужими шпагами; и вот сейчас эта его несостоятельность и показная удаль виделись еще более фатальными, потому как проявились внезапно и безжалостно и, казалось, вдруг пробудили его от всяких мечтаний о славе.

Он тряхнул головой.

Ему стоило неимоверных усилий признать свое полное поражение. Однако жизнь иногда не оставляет выбора.

– Скажите папе Евгению IV, что я со всей серьезностью подумаю над его предложением, – наконец произнес он, – и в случае, коли решу последовать его совету, ожидаю от него гарантий безопасности для меня и моих людей.

Высоко в небе светило бледное осеннее солнце; а Ринальдо так и стоял, размышляя над тем, как поступить.

38. Места меняются

Мой обожаемый Козимо,

прошел уже год с того дня, как ты покинул меня; время идет мучительно долго, и ожидание становится невыносимым. И все же, час возвращения близится, и сердце мое переполняют такие радость и любовь, каких я прежде не знала.

Джованни Бенчи сообщил мне о последних событиях. Ринальдо дельи Альбицци не только не удалось захватить палаццо делла Синьория, но и пришлось согласиться – при содействии папы – увести своих людей. Однако те из нобилей, что не поддерживают его, воспользовавшись его нерешительностью, призвали народ на Совет и издали приказ о твоем незамедлительном возвращении во Флоренцию, а еще приговорили к ссылке Ринальдо дельи Альбицци, Родольфо Перуцци, Никколо Барбадоро и Паллу Строцци, а также всех рьяных сторонников их партии. Говорят, что Ринальдо попытался противиться, однако сие ни к чему не привело. Он обрушился на Евгения IV с обвинениями, потому как именно папа, сам того не осознавая, стал тому причиной. У Ринальдо конфисковали имущество и земли, коими он владел, а сам он, отправившись прочь из города, нашел прибежище в Анконе.

Что бы там ни было, Республика ждет тебя, Козимо.

Мы вернулись домой, на Виа Ларга, и я с нетерпением ожидаю мгновения, когда смогу обнять тебя. Мне так недостает тебя. Знаешь, я думаю, какой наряд выбрать в честь твоего возвращения: хочется поразить тебя. Говорят, что тебя провозгласят Pater patriae[52]. Время все расставляет на свои места: кто бы мог сказать, что изгнание укрепит твои позиции?

А ведь именно так и случилось.

Дорогой мой Козимо, я жду тебя, постарайся вернуться поскорее: Флоренция нуждается в тебе и требует твоего присутствия.

И я вместе с ней.

Навечно твоя,

Контессина

Козимо перечитал письмо и спрятал его в фарсетто, рядом с сердцем.

Слова жены живительным бальзамом проливались на его душевные раны.

Они остановились у родника, чтобы напоить коней и передохнуть: скакали несколько часов без остановки. Однако теперь пора было отправляться в путь. До Флоренции оставалось совсем немного, и, если они продолжат в прежнем темпе, скоро перед ними предстанет любимый город.

Козимо вскочил в седло. Похлопал гнедого по холке, крепко сжал поводья и, пришпорив коня, пустил его галопом. За ним устремились Лоренцо, Джованни, Пьеро и вся их свита вместе с последовавшими за ними в изгнание нобилями.

Пока они скакали, Козимо мысленно возвращался в Венецию, к друзьям, которых там оставил: Франческо Фоскари, лейтенант Людовико Мочениго, а благодаря ему, и Гаттамелата.

Венеция, как и Франческо Сфорца, который жаждал получить власть в Миланском герцогстве, могут оказаться ценнейшими союзниками Флоренции. А значит, следует с пользой распорядиться этими благоприятными обстоятельствами и утвердить свою власть над Флоренцией, дабы потом возобновить связи с папой и Римом. Только тогда Козимо удастся принести мир и спокойствие в свой город, который иначе неизбежно потерпит поражение от Филиппо Марии Висконти, нынешнего герцога Миланского, который только и делает, что подстрекает против них Лукку.

Однако теперь настало время мира или по меньшей мере возрождения. Что происходит с Санта-Мария дель Фьоре? Чем располагает город? Удалось ли справиться наконец с чумой? Вопросы роились в голове Козимо. Впредь следует быть осмотрительнее: не стоит недооценивать врагов; однако обзаводиться охраной он все же не собирался: не хотел позволять, чтобы случившееся за последний год отразилось на привычном укладе его жизни и тем паче укладе семьи.

Козимо расправил плечи, с надеждой и уверенностью посмотрел вперед, а на губах его вновь заиграла улыбка: до самого горизонта раскинулись бескрайние, покрытые, словно позолотой, тяжелыми колосьями пшеницы флорентийские поля. Над головой простиралось, будто закрашенное одной краской – без единого пятнышка или облачка, – небо цвета лазури, такое глубокое и чистое, что при