Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

– Да, это большая разница, – согласился я.

После ужина, который несколько затянулся, Смага взглянул на часы и проронил, ни к кому не обращаясь:

– Ну вот. Кажется, все. Можно собираться. Десятый час.

Мы поднялись. Слава подошел к маленькой Асе и протянул ей несколько сложенных треугольником писем.

– Когда будете в Сухуми, опустите, пожалуйста, в почтовый ящик, – прошептал он, – а то, пока они дойдут до города, можно десять раз помереть…

Ася взяла письма, повертела их и повернулась к Смаге, который укладывал карты в туго набитый планшет.

– Товарищ лейтенант… – несмело сказала Ася.

– Чего тебе? – рассеянно отозвался Смага.

– У меня к вам большая просьба…

– Что такое?

Девушка густо покраснела:

– Я хочу остаться здесь.

Смага оставил планшет.

– Как ты сказала? – удивленно спросил он. – Остаться? Зачем?

– Потому что я здесь нужнее… Порфирию Ивановичу трудно будет одному…

Не дожидаясь ответа, Ася протянула Славе его письма и стала развязывать свой затянутый ремнями вещевой мешок.

Война в высоких горах – тяжелое дело. То перед тобой возникает «мертвое пространство», в котором засел враг, а обстрелять его нельзя; то солнце разбросает в горах такие контрастные пятна света и теней, что ты сразу теряешь все свои ориентиры, а прозрачный воздух словно приближает к тебе все видимые предметы, и ты, неправильно определив расстояние, стреляешь с недолетом на десятки и даже сотни метров.

Девять суток уже прошло с тех пор, как мы сменили роту Метагвария и держим оборону вдоль обходной тропы, ведущей на перевал Аданге. За эти девять суток все мы изменились до неузнаваемости, лица наши стали черными, как голенище, от холода и грязи; губы потрескались и покрылись ссадинами; глаза слезятся, а тело горит от нестерпимого зуда. Мы не можем умываться, потому что вокруг нас нет воды, а только жесткие, колючие снега. Воду для питья, которую нам приносят в термосах, мы храним как зеницу ока. По ночам нас мучают крепкие морозы, от которых трещат камни и льды. Уже четырнадцать наших бойцов обморозили пальцы рук и ног и отправлены в хижину, где их лечат Ася и Порфирий Иванович.

Участок у нас небольшой – полтора километра горного ската, понижающегося справа налево, покрытого зернистым фирновым снегом, льдом и гранитными камнями длинной морены. Вдоль этой морены и пролегает обороняемая нами тропа. Правее высится громадный утес, испещренный расщелинами, ребристыми выступами и ледопадами; левее и ниже, там, где заканчивается острый язык ледника, чернеет прорезывающая тропу бездонная трещина.

Враги сидят совсем близко от нас, примерно в семидесяти метрах, хоронясь за разбросанными по скату камнями той же морены. Наши разведчики знают, что за выступом скалы, в неглубокой гранитной промоине, сложены четыре низкие каменные хижины, в которых посменно отдыхают гитлеровцы.

У нас почти нет перестрелки, потому что и противник, и мы экономим патроны. Несколько пулеметных очередей «для острастки», несколько минных выстрелов да редкое пощелкивание снайперских винтовок – вот и все наши «дуэли».

В течение девяти суток фашисты дважды пытались атаковать нас – перед вечером и на рассвете. Забросав наши камни минами, они кинулись вперед под прикрытием пулеметного огня. Бежало всего человек тридцать, и бежать им было тяжело, потому что наши позиции были выше. Вражеские солдаты сначала приближались одиночными перебежками, а потом побежали во весь рост. Мы встретили их частым огнем из пулеметов и автоматов и гранатами. Потеряв первый раз четырех, а второй раз двух человек, фашисты отошли на «исходные позиции», то есть уползли за свои камни. У нас был ранен в плечо один боец.

Отступая, гитлеровцы не успели подобрать труп убитого нами солдата. Он лежит на льду, долговязый и остроносый, в алом кубанском башлыке, в длинной шинели и в серых, отороченных мехом сапогах. На второй день пошел густой снег, а к ночи подул северный ветер. Засыпанный снегом мертвый солдат оледенел и стал похож на камень. Теперь уже немцы не могут убрать его, потому что он вмерз в лед и его надо вырубать топором.

– Невеселый конец! – говорят наши бойцы, всматриваясь в мертвеца.

– А кто его уложил? – интересуется кто-то.

– Черт его знает, разве тут поймешь?

– Убрали бы его, что ли…

– Боятся!

– Ничего, пусть лежит – хороший ориентир будет!

Так у нас проходят минуты, часы, дни. Время от времени где-то справа трещат распираемые льдами граниты и грохочет камнепад или прошумит, словно ветер, далекая снежная лавина – и опять все тихо. Над нами висит низкое, свинцовое небо, а вокруг только камни, льды и снега.

В третьем часу дня повара приносят обед в термосах и очередную сводку Информбюро, записанную на вырванном из тетрадки листке корявым почерком радиста Аббасова. Мы прежде всего набрасываемся на сводку, всех нас тревожит один вопрос: что в Сталинграде? А сводка скупо повествует о тяжелых боях:

«Наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах никаких изменений не произошло».

Аббасов записывает первый абзац сообщения, так как не успевает записать всю сводку. Поэтому мы не знаем отдельных эпизодов Сталинградского сражения и можем только догадываться о его грандиозных масштабах. Фашистское радио передавало:

«С часу на час падет Царицын – одна из сильнейших крепостей мира, и московское правительство, вместе с другими тягчайшими последствиями этого, лишится Волги. Уже под ударами германской армии пылают Грозный и Владикавказ, и сильнейшие позиции русских в горах Кавказа шаг за шагом завоевываются германской армией».

Я не мог верить вражеским сообщениям и никому о них не сказал, но сердце мое сжалось от боли. И когда товарищи спросили меня, как идут дела, я ответил:

– Никаких изменений. Бои в районе Сталинграда и в районе Моздока…

– Здорово, видно, там дерутся! – роняет кто-то из товарищей.

– Еще бы не здорово, – добавляет другой, – там ведь решается и наша судьба.

– Как-то она решится…

– Сталинград не сдастся!

Лежа среди камней, мы говорим о Сталинграде, о Моздоке, о слабой активности англичан и американцев, о втором фронте, который все откладывается, о наших семьях, обо всем, что больше всего волнует нас.

Дни стоят похожие один на другой – холодные и пасмурные, с морозами, ночными снегами и сумеречными туманами, с ленивой перестрелкой и одинаковыми обедами, которые мы съедаем, приткнувшись у камня и не имея возможности поднять голову. Три фашистских снайпера (пленный Алоиз Динклер, помнится, говорил, что эти снайперы были охотниками-егерями в Тироле) с утра до ночи следят за нами, и мы держимся настороже, чтобы не