Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

по всем направлениям неслись тучи снега, вертясь подобно смерчу. С громом и стуком проносились камни, увлекавшие за собой целые потоки гальки и осколки разбитого льда. Сметая все на своем пути, осатанело катились эти камнепады куда-то вниз, и над ними с воем неслись белые тучи снежной пыли.

На участке нас оставалось двадцать два человека. Мы все сбились поближе к убежищу. В самом убежище, плотно сдавливая друг друга, поместилось семнадцать человек. Остальные пятеро, кинув нам конец веревки, привязали себя двойным узлом и легли на снег у самого входа в хижину. Ни один человек не остался на боевом рубеже.

У меня мелькнула было тревожная мысль о том, что фашисты могут подобраться к нам и накрыть нас в убежище, но я тотчас же отогнал эту нелепую в нашем положении мысль, потому что ни один человек не смог бы сейчас удержаться, если бы оказался на открытом месте, – его бы мгновенно унесло ураганом.

Мы лежали, прижавшись друг к другу, опутанные веревкой, стиснутые растущими глыбами снега, не имея возможности пошевелиться, а над нами все гудело, свистело, грохотало.

– Как ты думаешь, Язи-Ялка, что со Смагой? – крикнул Слава узбеку, который сидел на наших ногах.

– Сейчас нельзя говорить, – отозвался узбек, – подождать надо, потом идти помогать…

Проходили минуты, часы, а ураган не утихал. Он кромсал горы, рушил льды и граниты, нес над хребтом тучи снега, и казалось – ему не будет конца.

Двое с половиной суток мы сидели в убежище, изредка вылезая наружу, чтобы дать возможность согреться тем, кто лежал прямо на снегу. Мы ничего не ели, потому что у нас не осталось ни одного сухаря, и могли только лизать снег, который рос и рос вокруг, засыпая убежище так, что нам уже трудно было дышать. Первое время мы еще были связаны с «миром», то есть с хижиной на уступе горы, где находились Ася, Порфирий Иванович и десяток обмороженных и раненых бойцов. В нашем убежище стоял полевой телефон, и время от времени мы слышали успокаивающий голос Порфирия Ивановича:

– Терпите, братцы! Придется поголодать суток трое, потому что к вам сейчас не доберешься. Зато при первой возможности мы с Асей пошлем вам горячий кофе с чудесным сгущенным молоком и дадим двойную порцию галет…

Слава Ковзан кричал в трубку:

– А как вы думаете, Сергей не погибнет?

– Бог не выдаст, свинья не съест, – отвечал Порфирий Иванович. – Если он заметил приближение урагана, понял опасность и нашел подходящее место – все будет хорошо…

Потом летевшие вниз тяжелые камни оборвали телефонный провод, и мы потеряли связь даже с этим маленьким миром, где находились наши друзья. Голодные, обессилевшие, замерзшие, мы были заживо погребены среди камней старой морены. Голубоватая толща снега придавила убежище, и сквозь эту толщу все глуше доносился до нас неутихающий рев бурана…

На третьи сутки ураган прекратился. С трудом вылезли мы из убежища и зажмурились от солнечного света. Свежий морозный воздух сразу опьянил нас. Однако мы почти не могли двигаться, потому что со всех сторон были окружены сверкающей на солнце стеной снега. Снег лежал выше человеческого роста. Раздвигая спиной и локтями еще не слежавшуюся рыхлую массу снега, мы взобрались на камни, образовавшие наше убежище, и глазам нашим предстала потрясающая картина.

Мы не узнали своих позиций. Длинная морена с бесконечной россыпью камней, ледник, который левее сползал в бездонную трещину, гранитный выступ скалы и неглубокая промоина, где еще три дня назад видны были каменные хижины немцев, – все это исчезло, все было погребено под снегом.

Золотистый, с голубизной, снег покрыл фантастическими, застывшими волнами все острые углы, выступы, трещины и превратил наш участок в мертвую пустыню.

Мы стояли на своих камнях, жмурясь от солнца и снега, черные, бородатые, лоснящиеся от вазелина, которым были обильно смазаны наши осунувшиеся лица.

Никаких признаков противника не было.

– Что же они, загнулись, что ли? – удивленно сказал Слава.

– Может, успели уйти до бурана? – неуверенно спросил кто-то.

Слава поднял автомат, направил его туда, где когда-то лежали камни морены, и, нажав спусковой крючок, дал три короткие очереди, Выстрелы показались нам оглушительно громкими, они понеслись над хребтом утихающими перекатами, и отзвуки их долго еще метались в горах.

Через две-три минуты откуда-то из глубины снегов, с места расположения исчезнувших гитлеровцев, раздались ответные три очереди. Пули просвистели высоко над нашими головами. Далекий, глухой голос – нам показалось, что он шел из каменных недр, – донесся до нас:

– Ру-у-ус, живо-ой?

– Смотри, живы, черти! – с некоторым удивлением сказал Слава.

Вдруг внизу, у самых камней, на которых мы стояли, снег зашевелился, взметнулся веером, и из шевелившейся массы показались две высоко поднятые руки. Они были покрыты кровавыми ссадинами, а опухшие синие пальцы – на одном из которых поблескивало серебряное кольцо – слабо двигались, загребая воздух.

– Что это? – с ужасом спросил стоявший рядом со мной молодой боец.

Язи-Ялка, схватив конец веревки, подвязанной к нашим поясам, прыгнул с камня в снег и сразу утонул в нем, как в белом пухе. Мы подождали немного и стали поднимать веревку. Вначале показался узбек, а за ним высокий человек в очках. Он был в шерстяном шлеме, в немецкой шинели и меховых сапогах, но все это было так облеплено снегом, что человек скорее напоминал снеговую бабу. Никакого оружия с ним не оказалось. Когда мы втащили его наверх, он ткнулся лицом в Славины колени и свалился набок.

– Кто вы? – коверкая немецкие слова, закричал Слава.

– Унтер-офицер Бернгард Брандт, – невнятно ответил немец и потерял сознание.

Мы втащили его в убежище, очистили от снега и растерли шерстяной рукавицей лицо, руки и ноги, потом завернули в одеяло и у входа в убежище зажгли костер. Два наших связиста, придерживая руками исчезающий в снегу телефонный провод, отправились чинить повреждение. Они двигались медленно, на ощупь, барахтались в снегу и шли, рассекая его грудью, как подводные лодки.

Об отряде Смаги не было никаких сведений до тех пор, пока не вернулись одиннадцать бойцов этого отряда. Они рассказали, что отряд был застигнут бураном примерно на двадцатом километре пути. Ущелье, по которому двигался Смага, как раз в этом месте раздваивалось, причем оба разветвления поворачивали на запад. Они не были обозначены на карте, и Смага решил уточнить карту, чтобы не заблудиться; он разделил отряд на две группы, приказал разведать ущелье и вернуться к прежнему месту. Одну из групп он повел сам. В тот вечер, когда обе группы отправились на разведку и отошли уже довольно далеко, начался буран.