Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

Потом приходит голод. В течение двух недель мы исчерпали все наши запасы, а помощь с воздуха что-то запаздывает. Уже четверо суток мы сидим на галетах и на болтушке, которую повара варят из какой-то трухи. Каждую галету мы делим на двух человек, причем дележка производится с математической точностью.

Изо дня в день мы высматриваем появление долгожданного самолета, но какой же безумец полетит в такую погоду над покрытым зимними тучами страшным хребтом? И все же неведомый нам летчик рискнул. Мы даже не смогли увидеть его машину, а только услышали звук мотора и стали пускать красные ракеты. Летчик покружился над нами и сбросил тюки, в которых были патроны, галеты, консервы, масло и даже банки со спиртом.

На следующий день лейтенант Смага сказал нам:

– Надоело бездельничать. Я обдумал одну штуку…

– Какую? – спросил Слава.

– Уничтожить противника, – твердо ответил Смага.

Смага – отличный офицер, он неплохо знает горы, но его портят горячность и самонадеянность. Он очень не любит, когда кто-нибудь подчеркивает силу и натренированность гитлеровцев.

– Какая там к черту сила! – обрывает обычно Смага. – Нахальство, а не сила. – О вражеских солдатах он говорит с презрением, брезгливо морщась и посмеиваясь. – Курощупы, а не солдаты.

Слава Ковзан всегда поддерживает Смагу, охотно подхватывает его ядовитые реплики по адресу фашистов и грозится:

– Вот мы им накладем по шее так, что они не очухаются.

Все это подчас доходит до смешного. Если разведчик докладывает, что он заметил на левом фланге немцев три ручных пулемета, Смага резко и грубо говорит:

– Врешь! Там не может быть трех пулеметов!

– Да я сам видел, товарищ лейтенант, – настаивает разведчик.

– Это тебе приснилось, – упорствует Смага, – и если ты будешь распространять среди бойцов этот дурацкий слух, я тебя взгрею, так и знай…

Только снайпер узбек Язи-Ялка, у которого на левой руке три пальца, осмеливается перечить Смаге, но говорит при этом иносказательно:

– Человек шел, видит – горка стоит. Человек сказал – горка маленькая, быстро побежал, устал, а гора больше, чем он думал…

Смага уважал снайпера – тот подстрелил уже девять гитлеровцев – и поэтому отмалчивался.

Операцию по уничтожению вражеского отряда Смага задумал умно и хитро, по всем правилам горной войны. За нашей спиной чернело глубокое ущелье, которое шло в направлении на север, а потом – это ясно было видно на карте – километрах в двадцати от наших позиций круто поворачивало на запад и могло вывести в тыл к гитлеровцам.

– Отберем тридцать хороших бойцов с тремя-четырьмя ручными пулеметами, снабдим их достаточным количеством гранат и ударим по фрицам с тыла, – с увлечением говорил Смага. – Я сам поведу этот отряд.

Слава восторженно принял план Смаги.

– Это будет здорово! – восхищался он. – Надо только точно условиться о начале атаки. Мы стукнем с двух сторон по сигналу!

В отряде нашем к этому времени осталось сорок девять бойцов. Остальные были убиты, ранены или обморожены. Правда, легко обмороженные бойцы вернулись в строй, но несколько человек лежали в хижине, дожидаясь эвакуации в долину. Смага разделил отряд на две части: двадцать пять бойцов он решил вести по ущелью в тыл к фашистам, остальные во главе со Славой Ковзаном должны были оборонять наш участок. По расчетам Смаги, его отряд мог совершить обходный марш в течение пяти суток, и, следовательно, на шестые сутки Ковзану предстояло начать операцию ложной атакой, отвлечь на себя врагов и дать Смаге возможность внезапным броском ударить противнику в спину.

В тылу фашистов, очень близко от нашего участка, высилась обледенелая скала, острая вершина которой была хорошо видна нам. С этой скалы Смага должен был белой и зеленой ракетами подать сигнал.

– Без этого сигнала не начинай, – сказал Смага Славе Ковзану, – а как только увидишь белую и зеленую ракеты, шпарь из всех пулеметов и двигай вперед. Фрицы, конечно, направят все внимание на тебя, а я тотчас же брошусь на них и сомну в два счета…

Отряд Смаги ушел рано утром. Утро было почти безветренное, тихое, но темные тучи тяжело плыли над хребтом, задевая вершины скал и распространяя густой туман.

– Будет метель, – коротко бросил Язи-Ялка, раскуривая самодельную трубочку.

– Ты не каркай, Язи, – оборвал его Слава, – а то действительно накличешь какую-нибудь пакость…

Мы лежали за высоким камнем, положив на снег брезент и прижавшись друг к другу. Мне показалось, что в глубоких Славиных глазах впервые мелькнула тень затаенной тревоги. Он сердито взглянул на Язи-Ялку, но тот невозмутимо курил свою обожженную трубочку и, отвернувшись, смотрел туда, где лежали гитлеровцы. Оттуда, из-за камней морены, доносились отдельные голоса, покашливание, хриплый, лающий смех простуженных солдат. Было ясно, что они лежат сейчас так же, как и мы, курят и дожидаются девяти часов – времени, когда два солдата приносят им сухари и термосы с горячим кофе.

Вслушиваясь в голоса гитлеровцев, Слава усмехается:

– Фрицы и не подозревают, какой гостинец им готовится…

В десяти шагах от нас лежат наши дежурные бойцы, шесть человек. Они лежат на животе, раскинув ноги и всматриваясь в каменную россыпь оледенелой морены. Изредка они перебрасываются короткими фразами, постукивают огромными ботинками о камень или передают друг другу дымящуюся махорочную самокрутку…

Сегодня у нас ни одного выстрела. Часы бегут один за другим, и так же монотонно потрескивают льды, и так же тяжело плывут над хребтом темные тучи…

Ночь прошла спокойно. Утром повалил было снежок, но к полудню утих. Гитлеровцы постреливали немного из автоматов. Наши двое ответили короткими пулеметными очередями, чтобы показать, что мы живы и здоровы. Язи-Ялка, свернувшись комочком, часа три пролежал в узкой ледяной трещине, выслеживая, не покажется ли где-нибудь беспечный зевака-фашист, но фашисты не показывались, и продрогший узбек, стуча зубами, выполз из трещины и залез в наше гранитное убежище.

Убежище это – два сдвинутых камня, обложенных ледяными плитами, – хотя и напоминает по своему устройству медвежью берлогу, но все же защищает нас от холода и вражеских мин. Мы попеременно заползаем в нашу берлогу, чтобы отогреть руки и ноги и отдохнуть…

– Как там Смага? – беспокоится Слава. – Он, наверное, далеко отошел.

Увидав вползающего в убежище Язи-Ялку, Слава презрительно роняет:

– Каркал насчет метели, а ее и в помине нет.

Язи-Ялка по-кошачьи суживает глаза и говорит, стуча зубами:

– Будет большая метель…

Ночью разбушевался резкий северный ветер. Вначале он дул порывами, то затихая, то вновь с бешеным свистом прорываясь в щели и узкие горные проходы. Потом ветер настолько усилился, что его шум напоминал дикий рев какого-то исполинского зверя, а к утру