Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

или мелькала сбоку чахлая ель. Сверху, из темных туч и с острых уступов скал, бесшумно плыла невидимая влага. Мокрыми стали конские крупы, одежда, оружие. Чем круче становилась узкая тропа, тем чаще лейтенант Смага поднимал руку, останавливая отряд. Мы пережидали и через несколько минут ехали дальше.

Впереди всех на маленьком горском коне ехал наш доброволец-проводник, старый пастух-сван. Он ни с кем не разговаривал, никогда не смеялся, а на биваках сидел, поджав под себя ноги в белых носках и надвинув на глаза лохматую баранью шапку. Сейчас я смутно различал его черную бурку, которая плыла куда-то вверх, то исчезая в тумане, то неясно обозначаясь на фоне скалы.

– Не нравится мне он! – сквозь зубы крикнул мне ехавший сзади Слава Ковзан.

– Кто? – отозвался я, повернув голову.

– Проводник наш.

– Почему?

– Я и сам не знаю почему. Не внушает мне доверия. Так и кажется, что он заведет нас к черту в зубы.

За день мы прошли километров девять. Марухский перевал, на котором засели гитлеровцы, был совсем близко. Однако там стояла ничем не нарушаемая тишина, и мы пока не слышали ни одного выстрела.

Перед вечером Смага остановил отряд в глубокой седловине и приказал готовиться к ночевке. Фашисты были очень близко, поэтому костров мы не разжигали и сейчас же выставили боевое охранение. Бойцы немедленно развьючили усталых коней и поставили палатки. Караван ишаков на этот раз не отстал и разместился на ночевку здесь же.

В одной палатке со мной оказались Смага, Слава Ковзан и Порфирий Иванович. Мы плотно закрыли вход в палатку и зажгли свечу в сигнальном фонаре. Стекла в фонаре были разноцветные, и от этого лицо Порфирия Ивановича казалось красным, а лица Смаги и Славы Ковзана – мертвенно-зелеными. Мы поели мясных консервов и выпили горячего чая (горячую воду сохранил в термосе запасливый Порфирий Иванович).

Сергей Смага, высокий чернобровый юноша с живыми серыми глазами, расстегнул меховую безрукавку, закурил и углубился в карту. Стоя на коленях, он долго водил циркулем по карте, подсчитывал что-то, шевеля губами, и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Поднимемся в четвертом часу, чтобы проскочить подошву перевала на рассвете. Там ходу часа на полтора, не больше. Разведку я выслал, думаю, что она вернется к двенадцати.

Слава зевнул, потом спросил осторожно:

– Сергей, ты уверен в нашем проводнике?

– А что? – насторожился Смага.

– Да ничего, просто он мне не нравится. Ты ведь знаешь, что фашисты выбросили в Сванетии парашютный десант и сумели навербовать себе всякой сволочи.

– Ну и что?

– Ну и заведет нас этот тип прямо к противнику.

– Я слежу за ним.

– А где он сейчас?

– Пошел с разведчиками.

– Кто из наших там?

– Сержант Манджгаладзе.

– Ну, это парень твердый, – заключил успокоенный Слава.

Он порылся в рюкзаке, достал блокнот и, лежа на боку, стал писать, ероша волосы и по-мальчишески покусывая карандаш.

– Майе? – с усмешкой спросил Порфирий Иванович.

– Майе, – усмехнулся Слава.

Сквозь тяжелую дремоту я всматривался в мертвенно-зеленое лицо Славы, казавшееся мраморным. Порфирий Иванович скоро захрапел. Уснул и я, не дождавшись возвращения разведки. Ночью я несколько раз просыпался от холода, жался поближе к безмятежно посапывавшему Славе и, накрывшись с головой, тщетно старался согреться собственным дыханием.

Когда нас разбудили и я, поеживаясь, вышел из палатки, мне сразу стала понятна причина такого резкого похолодания: вокруг палаток и на скалах, там, где с вечера темнели камни старой морены, лежал толстый слой выпавшего за ночь снега. Облепленные снегом ишаки и кони стояли, понурив головы. Бойцы очищали засыпанные снегом вьюки. Неподалеку от нашей палатки, прислонившись спиной к гранитной глыбе, стоя спал старый проводник. Его бурка, лохматая шапка, густые вислые усы и щетинистые брови были так запорошены снегом, что он стал похож на высеченного из камня истукана.

Как только мы позавтракали и накормили коней, Смага приказал двигаться. Снова вытянулись мы редкой цепочкой и пошли вверх по тропе. Еще не рассвело, но белизна снега отсвечивала в предрассветном мраке и позволяла видеть едущих впереди людей.

Спустя час по цепи был передан приказ Смаги: не разговаривать, не курить, не стучать котелками. Отряд свернул на восток и шел на расстоянии километра от ходовой тропы, занятой врагом.

В горах царствовала тишина. Ветер утих. Снег падал крупными, тяжелыми хлопьями, засыпая едва заметную тропинку, которую прокладывал шедший впереди сван. Слева белели отлогие склоны Марухского перевала, справа сплошной черной стеной громоздились скалы.

На одном из поворотов отряд остановился. Абхазец-вьюковожатый, который вел в поводу ишака, повернулся ко мне, снял папаху и резко махнул ею сверху вниз. Я понял: надо слезть с коня. Подав такой же сигнал ехавшему за мной всаднику, я спешился. Ноги по колени ушли в сыпучий, мягкий снег.

Мы постояли минут пять. Ветер донес слева явственный запах дыма. У меня мелькнула короткая мысль: враги! Выпростав из-под шинели маузер, я сунул его за пояс. Конь фыркнул. Я сердито шлепнул его ладонью по храпу. Вьюковожатый просигналил команду двигаться.

Держа коней на поводу, мы пошли на восток по склону горы. Снег становился все глубже и глубже. Уже несколько раз проваливался я в сугробы так, что снег набивался за широкие голенища сапог. Тяжесть амуниции давила плечи, дышать было тяжело, появились приступы тошноты. Очевидно, под толстым слоем снега стали попадаться натеки льда, потому что кони все чаще начали спотыкаться, скользить, падать на передние ноги.

Где-то слева, неподалеку от нас, продвигался наш боковой дозор. Я это знал и все же беспрерывно вглядывался в предрассветный полумрак: не наткнемся ли мы на гитлеровцев? Но вражеских солдат нигде не было видно, и ни один звук не выдавал их близкого присутствия.

Наконец рассвело, и мы оказались перед крутым снежным подъемом. Десять минут передышки. Покрытые мылом кони и ослы тяжело поводят запавшими боками, от них валит густой белый пар. Ко мне подходит оживленный, румяный Слава. Его козья куртка расстегнута, за пояс заткнуты два пистолета.

– Прошли с божьей помощью! – негромко, но весело говорит он. – Фрицы, видно, спали, как сурки, и не догадывались, что мы идем у них перед носом.

– А где проводник?

– Там, впереди. Смага с него глаз не спускает. Так и шел по пятам, как тень.

После передышки отряд ползет в гору. Снег идет так густо, что ничего не видно, кроме сплошной белой пелены. Мы движемся, полагаясь на старого свана: авось пастух не подведет. Одежда отяжелела от влаги, кони падают. То и дело приходится поднимать их. Снег под ногами становится все плотнее – очевидно, мы уже