Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

Отсюда, из Захаровки, хорошо были видны густо поросшие лесом горы Абхазского хребта, и за ними смутно угадывались очертания вершины Главного хребта.

В Захаровке мы простояли два дня. Пока офицеры заканчивали формирование отряда и осматривали вьюки, я привел в порядок свой вещевой мешок, почистил маузер, сделал несколько записей в походном дневнике, с которым не расставался с первого дня войны. Это была толстенная тетрадь в грубом кожаном переплете… Мне подарили ее еще в Ростове. Дневник был тяжелый и еле влезал в полевую сумку, но на нем было очень удобно спать, и он полгода заменял мне подушку.

В пятом часу утра мы выехали из Захаровки верхом на завьюченных конях и направились по лесной дороге на северо-запад, где были расположены последние горные селения: Гергемыш, Фундуклук, Келасури. В этот же день мы перебрались через приток реки Кодори – узкую речушку Джаипал, обогнули тихое лесное озеро и поехали вдоль реки Анткиали, держась правого ее берега.

Вокруг нас расстилались заповедные дубовые леса. Деревья тут не очень высокие, но они хранят нетронутой свою дикую красоту: стволы их повиты лианами, и пышные кроны с пожелтевшей листвой сомкнуты так тесно, что мы едем в мягком полумраке. Близ нашей тропы еще кустятся увядающие травы, а в глубине леса видны только опавшие листья. Между дубами кое-где попадаются буки – листва у них коричневая, с красноватым оттенком.

Командир отряда дал мне гнедого кабардинца, привыкшего к горам. Он идет медленно и спокойно, постукивая легкими подковами по каменистой тропе, лениво пощипывая траву. Его размеренный шаг навевает дремоту, и я невольно вспоминаю своего Орлика, на котором ездил в предгорьях. Где он сейчас? Кто выпрашивает для него у скупых интендантов скудную порцию овса? Кто ласкает его и разговаривает с ним на биваках?

Впереди меня едет командир третьего взвода младший лейтенант Ковзан, тонкий румяный юноша с голубыми глазами. Ему, видно, хочется поговорить, и как только тропа становится шире, он придерживает свою гривастую буланую кобылу, чтобы ехать рядом со мной. Опершись на луку, он по-мальчишески перекидывает через седло левую ногу и, повернувшись ко мне, говорит мечтательно:

– Вот красота, правда?

– Да, тут красивые места, – соглашаюсь я.

– Можно подумать, что мы едем на медвежью охоту. Так и кажется, что из леса вылезет медведь и начнется потеха.

– А вы любите охоту?

– Очень. Я ведь сам с Дальнего Востока. У нас там знаете какая охота? Выйдешь за поселок, кругом тайга без конца и края. Хочешь – тетеревов стреляй, хочешь – фазанов. А нет – иди на коз или на медведей. Мы с братом постоянно охотились. Только у нас там нет таких высоких гор, больше сопки, озера да болота. Зато леса такие, что нигде больше не найдете…

– Скучаете по родным местам?

– А как же! У меня там отец, две сестренки, невеста – мы с ней должны были пожениться перед самой войной.

Младший лейтенант расстегивает карман гимнастерки, вынимает комсомольский билет в целлулоидной обертке, из билета достает фотографию-пятиминутку, секунду смотрит на нее и протягивает мне:

– Это последняя. Когда провожала меня на станцию, подарила.

Я рассматриваю фотографию. На ней изображена улыбающаяся девушка в полосатом свитере и в меховой шапочке, кокетливо сдвинутой набок.

– Можете прочитать надпись, – с милой наивностью разрешает Ковзан.

Я читаю: «Любишь – храни, а не любишь – порви. Золотому моему Славке от Майи, которая любит и будет ждать».

– Правда, хорошая? – краснеет Ковзан. – Ее зовут Майя.

Мы некоторое время молчим. Отряд, растянувшись, ползет в гору. Фыркают и дробно постукивают копытами о камень кони, скрипит амуниция, позванивают стремена, и каждый из нас – я в этом уверен – думает сейчас о своих близких, которые у многих оставлены где-то там, позади, в долинах, а у иных, может быть, потеряны навсегда за линией фронта.

– Ваша семья где, товарищ майор? – спрашивает Слава Ковзан.

– Я не знаю, где они, – отвечаю я. – У меня была большая семья: отец, мать, жена, сын, сестра. Они успели покинуть Ростов и добраться до Пятигорска.

Отряд идет все дальше и дальше. Уже осталось позади последнее горное селение Келасури. Выше его расположены только отдельные пастушеские коши, которые сейчас, вероятно, пустуют. Мы огибаем высокую гору Чумкузба и движемся дальше.

Перед вечером командир отряда, немолодой капитан, грузин, назначает привал с ночевкой. Пока солдаты развьючивают коней и разбивают палатки, подходит нагруженный боеприпасами и провиантом караван ишаков. Ишаки в пути отстают от лошадей и к месту привала подходят на час-полтора позже, чем мы.

Гранитные вершины скал еще озарены невидимым солнцем; их острые карнизы, выступы и зубчатые вершины кажутся огненными. Небольшая, поросшая лесом котловина, у которой разбит наш лагерь, уже тронута сумеречной синевой. Осевшие в расселинах белые клочья тумана выползают из теснин и тихо плывут над лесом.

Я расседлываю своего кабардинца, снимаю с него тяжелое седло, уздечку, вытираю клочком травы его запотевшие, покрытые пеной бока и, спутав коня волосяным чембуром, ложусь на землю, прислонившись затылком к седлу. Седельные крылья пахнут кожей и конским потом. Откуда-то снизу тянет дымком костра.

Вершины скал темнеют. Вокруг горящих костров позвякивают котелки. Со всех сторон слышатся смех, оживленные разговоры, шутки. Солдаты распускают пояса, переобуваются, курят. Ко мне подходят Слава Ковзан, маленький радист сержант Аббасов и военфельдшер Порфирий Иванович.

– Отдыхаем? – весело басит Порфирий Иванович. – Отдыхайте, друг мой, потому что это только цветочки, а ягодки впереди будут.

– Ягодок впереди не будет, – смеется белозубый Аббасов, – там ягодки не растут: холодно очень.

Они подсаживаются ко мне и стелют седельный потник. Порфирий Иванович отстегивает от пояса огромную, обтянутую сукном флягу. Слава раскладывает на потнике галеты и вяленую баранину.

– Ну вот, приобщимся, братие, – гудит Порфирий Иванович.

Мы пьем спирт из черного стаканчика и закусываем галетами. Слава ложится писать письмо своей Майе, сержант Аббасов, обняв колени, смотрит на пламя потрескивающего костра, а Порфирий Иванович гудит у меня над ухом:

– Горы – это штука серьезная, друг мой. Я вот с семнадцатого года брожу тут в горах. То пастухов лечил, то на лесозаготовках рабочих врачевал, то туристам помощь оказывал, за этим и жизнь прошла. Есть у меня домик в Очемчири, жена в нем живет. Жена у меня грузинка, Мадлена Ивановна. Две дочки в институте учатся, в Кутаиси. Пока дочки были маленькие, жена еще мирилась с моими скитаниями, а теперь ворчать стала: скучно, говорит, одной жить…

Порфирий Иванович посасывает трубку и усмехается:

– А я уже, знаете, втянулся в горы, арканом меня отсюда не вытащишь. В горах, видно,