Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

Он на некоторое время умолкает, берет сухую веточку, подносит к костру, потом к трубке, выпускает клубы дыма и говорит:

– Горы имеют свои законы. Тот, кто научился читать их тайны, не пропадет. Он издали почует опасность и обойдет ее. Он сумеет схорониться и напасть на врага, найти дорогу и укрыться от бури. А тот, кто не обучен законам гор, пропадет ни за понюх табаку…

Костер покрывается пеплом. Вверху, на темном небе, светят звезды; на равнине я никогда не видел таких крупных звезд. Они так мерцают, словно в них бьется пульс. Вот одна звезда вдруг срывается с места и, вычертив длинную светящуюся дугу, гаснет среди гор. Где-то внизу, в лесной чаще, воет шакал. Этот резкий, визгливый вой напоминает надрывный плач. Ему отвечает второй шакал, потом третий, четвертый, и вокруг нашей котловины начинается какой-то ведьмовский шабаш…

– О, чтоб вы подохли, проклятые! – бормочет сонный Аббасов.

Командир поднимает нас в шестом часу утра. Умывшись у родника, мы завтракаем и начинаем седловку. Конь мой уже съел свою порцию овса и готов к трудной дороге. Я взваливаю на него тяжелое седло, проверяю кобуры, свертываю и приторачиваю попону, осматриваю задний вьюк, торбу с овсом, переметные сумы, плотно скатанную шинель. Все в порядке: подпруги затянуты, дневник в полевой сумке, бинокль взят – можно садиться.

Мы покидаем котловину и, растянувшись по тропе, едем в направлении к горе Дзыхва, вершина которой сверкает в лучах восходящего солнца.

Холодно. Руки мерзнут в тонких кожаных перчатках. Чем выше мы поднимаемся, тем реже становится лес, тем чаще попадаются в нем белые стволы берез и густые заросли рододендрона. В ушах начинает звенеть – ощущение такое, словно они туго заложены ватой. Это очень неприятно и тяжело.

Северный ветер доносит до нас глухой гул, напоминающий отдаленный раскат грома. Гул несется по горам, то затихая, то разрастаясь, и кажется, что горные духи ворочают скалы и свирепо бросают их в пропасть.

– Слышите? – кричит сзади меня Порфирий Иванович. – Это на Санчарском пальба идет! Наверное, стреляют пять паршивых гаубиц, а грохот такой, будто землетрясение начинается. Это тоже один из законов гор…

Леса остаются внизу. За Дзыхвой мы въезжаем в зону альпийских лугов. Ветер усиливается, пролетают редкие снежинки. Одну за другой переходим мы безымянные горные речушки. Кони храпят, упрямятся. Надо слезать и вести коня за собой. Слезаю, благо сапоги у меня крепкие и смазаны на диво. Кабардинец мой фыркает, водит ушами, но повинуется.

После двух переходов с коротким отдыхом наступает время ночевки. Кони устали, караван ишаков остался где-то позади. Командир отряда выбирает место в ущелье, неподалеку от перевала, через который нам предстоит идти, чтобы миновать гряду гор Абхазского хребта.

Небо заволакивается тучами, в ушах свистит ветер. В ущелье из расселин, высоких, поросших мохом скал валит густой, как дым, холодный туман. Под ногами шуршат острые камешки. Солдаты, насобирав сушняка на берегу шумливой речушки, разводят костры. Становится так холодно, что я надеваю шинель и усаживаюсь поближе к костру.

Слава Ковзан следит за раздачей галет. Он совсем недавно нацепил алый кубик на свои петлицы и явно важничает. Шинель небрежно накинута на плечи, хотя нос у него покраснел от холода, и шапка чудом держится на вихрастой, кудрявой голове.

Наспех поужинав, мы укладываемся спать. Подложив под голову полевую сумку, я ворочаюсь на своей попоне и долго не могу уснуть. Костер пышет жаром, а в спину дует пронизывающий ветер, и меня трясет мелкая, лихорадочная дрожь. В полудремоте я слышу, как подходит наш караван. За моей спиной укладывается огромный пес. Не хочется прогонять его, потому что он защищает меня от ветра…

Утром снова, как и вчера, завтрак, седловка, короткие сборы и дорога.

С восходом солнца становится теплее. Отряд медленно движется через перевал. Лесов уже нет, только местами зеленеют чахлые, кривые сосенки да кое-где виден невысокий колючий кустарник. Грохот перестрелки на северо-западе не умолкает. Внизу, по ущельям, стелется белый туман.

Как только мы достигаем вершины перевала, перед нами открывается близкая, сияющая снегами панорама Главного хребта. Строгие и чистые, высятся горы Кара-Кая, Домбай-Ульген, Хакель, а еще дальше к востоку вырисовываются тронутые солнечным золотом купола Эльбруса.

Я останавливаю коня и подымаю бинокль. Вот он, этот суровый и загадочный мир! Как он встретит нас? Медленно поворачивая бинокль, я осматриваю горную цепь, в круглых стеклах проплывают острые, как иглы, снежные пики, голубые ледники, темные морены, нагромождения гранитов, обозначенные лиловыми тенями котловины, черные расщелины.

И над вершинами Кавказа

Изгнанник рая пролетал…

Это Слава Ковзан, подавленный величественной панорамой гор, вспоминает строки Лермонтова:

Под ним Казбек, как грань алмаза,

Снегами вечными сиял…

Голос юноши звенит от волнения и переходит в шепот:

И дик и чуден был вокруг

Весь божий мир…

За перевалом Аданге радисты приняли переданный кодом приказ командования: отряду разделиться на две группы, большей группе во главе с командиром отряда спуститься в долину реки Бзыбь и оборонять тропу, пролегающую в этой долине, а меньшей группе, в составе двух взводов, пересечь реку Чхалту и двигаться к горе Кара-Кая, где дожидается смены рота старшего лейтенанта Метагвария.

Отряд разделился в тот же день. Я решил остаться с меньшей группой, в которую вошли взвод младшего лейтенанта Ковзана и взвод лейтенанта Смаги, назначенного командиром группы. У нас остались шестьдесят бойцов с лошадьми, три ротных миномета, три станковых и шесть ручных пулеметов, радиостанция, небольшой караван ишаков, нагруженных боеприпасами, провиантом, снаряжением. С нами отправился и военфельдшер Порфирий Иванович, так как с большей группой ушел отрядный врач.

Мы простились с товарищами, выехали на тропу и двинулись в направлении к Марухскому перевалу. Наш командир – лейтенант Сергей Смага рассчитывал незаметно для фашистов проскочить южный склон перевала и добраться до горы Кара-Кая, где находились люди Метагвария.

День был пасмурный. Угрюмые тучи висели так низко, что, казалось, всадник мог дотянуться до них рукой. Промозглая, въедливая сырость проникала под одежду. Высокие гранитные скалы, затянутые туманом, теснились со всех сторон, давя своей громадой и тяжестью.

Наш маленький отряд медленно, с частыми остановками, поднимался в гору. Впереди меня на худом, поджаром коне ехал лейтенант Смага. Я еле различал в тумане его волчий треух и спину, сгорбившуюся фигуру неумелого наездника. Теперь вокруг нас не было почти никакой растительности. Изредка высилась у края расщелины какая-нибудь уродливо перекрученная корявая пихта