Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

Маркасян, Березкин и Манидреев остались у разветвления троп. Они по-прежнему стерегли эти тропы, но теперь всеми ими овладело чувство тревоги, и они поняли, что война здесь непохожа на войну в долине. Вокруг них высились исполинские горы, снежные вершины которых сверкали в небе, а склоны были покрыты лесами. Среди лесов – это было видно с высоты – зияли мрачные пропасти, петляли сотни звериных троп. Вначале, пока не было получено известие о том, что фашисты взяли Теберду, Аврамов и его люди были уверены, что в лесах, кроме зверей, никого нет, а теперь им казалось, что в каждой расселине, за каждым камнем притаилась опасность, и они не знали, откуда можно ожидать появления врага, чтобы предупредить его удар. Они не знали местности и жалели теперь, что не поинтересовались, где и как проходят боковые тропы, куда ведут многочисленные русла высохших горных ручьев, где в случае необходимости можно найти пути обхода. Они поняли, что подробная, как им казалось, карта-двухверстка во многом не соответствует местности и что им давно надо было внести в нее существенные исправления и добавления.

– Что же мы будем делать, лейтенант? – спрашивал у Аврамова флегматичный Минас Маркасян.

– Будем ждать. Без приказа я отойти не могу, – твердо отвечал Аврамов.

На четвертый день к вечеру вернулся Алексей Габилая. Он шатался от усталости, гимнастерка и брюки его были изорваны, а левая рука обвязана окровавленной тряпкой.

– Товарищ лейтенант, Марухский перевал занят противником! – доложил он Аврамову.

– А где Сорокотяга? – спросил Аврамов.

– Ефрейтор Сорокотяга убит во время перестрелки с врагом.

Он подробно рассказал Аврамову, как они с Сорокотягой шли по лесам до самого подножия Марухского перевала и там напоролись на вражеский патруль, с которым вынуждены были вступить в перестрелку.

– Мы отстреливались часа два, пока у нас не кончились патроны, – рассказывал Габилая. – Потом мы стали отходить, но фашистский снайпер зашел нам в тыл и убил Сорокотягу. Я успел отползти в чащу, и враги потеряли меня из виду…

Известие, принесенное Алексеем, смутило Аврамова. До прихода Алексея он надеялся, что им удастся проскочить через Марухский перевал и на южных склонах хребта соединиться со своими. Теперь и этот путь был отрезан.

– Какое решение принимаешь, лейтенант? – спросил Маркасян.

– Будем ждать Малышева и Нургильдыева, а там видно будет, – ответил Аврамов.

– У нас ничего нет, кроме двух с половиной мешков сухарей.

– Знаю. Выдавай пока по шесть сухарей в сутки.

Отряд продолжал наблюдать за разветвлением троп, но теперь Аврамов понял, что этого мало, и выставил еще три поста в разных направлениях, чтобы не оказаться застигнутым врасплох. На тропах, которые Аврамов собирался оборонять, по-прежнему не было видно ни одного фашиста, зато на глухой охотничьей тропинке, которая проходила по лесу в четырех километрах от хижины, Погос Маркасян однажды увидел гитлеровцев. Они шли небольшой группой. Спрятавшись в зарослях папоротника, Погос видел, как фашистский офицер сверил карту, поговорил с проводником и повел группу солдат на юг. Их было одиннадцать.

Малышев и Нургильдыев вернулись только на седьмой день. Они почернели от голода, и ноги у них были как колоды. Придя к хижине, они повалились на землю и долго не могли произнести ни слова. Когда им дали по кружке горячего чая и по два сухаря, они жадно набросились на еду.

Малышев рассказал, что они с Нургильдыевым прошли очень далеко на юго-запад и никого не встретили – ни наших, ни фашистов. Два раза они заметили, что гитлеровцы сбрасывают парашютистов, но ни одного из них потом не видели. Только на четвертый день они услышали голоса и пошли в этом направлении.

– Дальше? – спросил Аврамов.

– Голоса были так близко, что мы с Нургильдыевым думали, что вот-вот дойдем. Но нам пришлось переходить два глубоких ущелья, и мы шли еще часов семь. Только на рассвете следующего дня мы вышли на тропу и добрались до уступа высокой скалы. На этом уступе стоял один наш ротный миномет. Там было трое людей: сержант Виктор Шутков и красноармейцы Васиков и Семьяков. Они рассказали нам, что фашисты отрезали их от батальона и они остались на своих позициях, так как не получили никакого приказа.

– Дальше!

– У них не было хлеба, и мы отдали им сухари, а сами пошли назад.

Больше Аврамов ни о чем не расспрашивал. Все было ясно.

– Что же это будет, товарищ лейтенант? – спросил Березкин. – Куда ж мы теперь подадимся?

– Подаваться нам некуда, – не спеша ответил Аврамов. – У нас есть боевой приказ, и мы должны его выполнять. Пути на юг отрезаны, – значит, и думать об этом нечего.

– А есть что будем?

– Будем делить сухари до последней крошки, – подумав, сказал негромко Аврамов, – потом будем резать коней и питаться кониной…

Так начались тяжелые дни маленького, заброшенного в горы отряда. Гитлеровцы все-таки нащупали удобное разветвление троп и стали предпринимать попытки сбить Аврамова с его позиций. В первом же бою с врагом были убиты Манидреев и Погос Маркасян. Их похоронили в лесу, неподалеку от хижины, и Минас Маркасян долго сидел у могилы младшего брата, опустив голову.

Шесть раз пытались вражеские солдаты сбросить поредевший отряд в пропасть и занять удобные тропы и всякий раз откатывались назад. Но силы отряда таяли с каждым днем: фашистские снайперы убили Березкина, Алешу Габилая и Малышева; неудачно бросив гранату, погиб Шелешко. Осталось трое: Аврамов, Нургильдыев и Минас Маркасян. Они еще защищались, но голодная смерть уже стояла за их плечами.

Аврамов понял: надо уходить, но куда можно было уйти, он не представлял. Единственное, что казалось ему осуществимым, это попытаться соединиться с тем самым минометным расчетом, который встретили в поисках соседей Нургильдыев и покойный Малышев.

– Пойдем к минометчикам, – сказал Аврамов товарищам.

– У минометчиков тоже нет хлеба, – возразил Маркасян, – они, наверное, погибли.

На следующий вечер, отбив очередную атаку фашистов, Аврамов, Нургильдыев и Маркасян покинули разветвление троп и ушли на юго-запад. У них уже почти не было патронов и оставался только кусок дурно пахнущего конского мяса…

Они шли сквозь непролазные чащи, подолгу отлеживались в ущельях, карабкались на скалы, ели какие-то кислые ягоды и древесную кору. На четвертые сутки Аврамов не смог подняться. Он посмотрел на Маркасяна воспаленными глазами и сказал, кривя губы:

– Минас, расстегни мне кобуру и помоги достать пистолет… Я больше не могу… Идите сами…

Но Маркасян и Нургильдыев не согласились оставить своего командира. Они подняли его и, поддерживая под руки, потащили за собой на юг. Так они шли еще сутки, но движение их замедлялось с каждым