Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

Третьего ноября командир дивизии получил по радио приказ оторваться от противника и вывести стрелковую дивизию на южные скаты Главного хребта.

Генерал долго читал принесенный шифровальщиком приказ. Да, там прямо было сказано: «вывести на южные скаты», не «попытаться вывести», а именно «вывести». Генерал знал, что язык боевых приказов точен, суров и лаконичен. Он сам писал такие приказы и требовал их выполнения. Теперь ему предстояло или выполнить этот приказ, или умереть.

Вечером в командирскую землянку был вызван инженер-майор Кулешов. Между генералом и дивизионным инженером состоялся короткий разговор.

– Где вы родились, Александр Степанович? – спросил генерал.

– В станице Дондуковской, на Кубани, – слегка удивляясь, ответил Кулешов.

– А в горах не бывали?

– Нет, не приходилось…

– Значит, вы не представляете, что такое Главный хребет?

– Теоретически представляю, товарищ генерал, кроме того…

– Гм, – генерал качнул головой, – этого мало… придется представить практически…

Он достал из полевой сумки приказ, медленно прочитал его Кулешову, щелкнул тугой кнопкой сумки и сказал:

– Приказываю вам, товарищ инженер-майор, немедленно провести с саперами инженерную разведку двух перевалов – Бечо и Донгуз-Орун баши. Один из этих перевалов должен быть выбран для перехода дивизии через хребет и подготовлен для перехода…

Генерал помолчал.

Понимает ли инженер-майор Кулешов, что это значит? Да, как будто понимает. Он вслушивается в гул близких минометных разрывов и медлит с ответом.

На всякий случай генерал спрашивает:

– Понятно?

– Так точно, товарищ генерал, понятно, – глухо отвечает Кулешов, – я уже предусмотрел все это… Инженерная разведка обоих перевалов проведена…

Генерал поднимает брови.

– Вот как? Ну и что же? – Он подает Кулешову красный карандаш. – Возьмите. Вот на столе моя карта. Садитесь и докладывайте.

Они склоняются над картой.

– Перевал Бечо имеет высоту три тысячи триста семьдесят пять метров, – медленно говорит инженер-майор. – По высоте он ниже, чем Донгуз-Орун, на четыреста двадцать три метра, но крутизна его подъема и спуска, обвалы, а также сплошное обледенение засыпанных снегом троп начисто исключают возможность перехода в зимних условиях…

– Так… А Донгуз-Орун баши?

– Перевал Донгуз-Орун баши имеет высоту…

Генерал нетерпеливо машет рукой:

– Высота известна. Дальше!

– На перевале Донгуз-Орун лежит снег глубиной до двух с половиной метров. Там сейчас бушуют горные бураны. Есть несколько ледниковых зон. Общая протяженность перевала – восемь километров, из них два километра чрезвычайно крутого подъема и около двух километров такого же крутого спуска. Из двух километров подъема полтора покрыты толстым льдом и снегом до полутора метров глубиной…

– Обвалы есть?

– Обвалов разведка не обнаружила.

Генерал долго молчит.

– Ваше мнение? – не глядя на инженера, спрашивает он.

– Мне кажется, товарищ генерал…

– А без «кажется»?

– Слушаюсь. Через перевал Донгуз-Орун баши смогут пройти только наиболее выносливые и здоровые люди. Раненых придется оставить в долине. Пушки, обоз и автомашины тоже придется оставить. Лошадей и скот тоже надо будет оставить.

– Кому оставить? – негромко, словно не понимая, спрашивает генерал.

– То есть как?

– Я спрашиваю, кому оставить раненых, материальную часть и двадцать восемь тысяч голов скота? Фашистам оставить?

– Но ведь иначе нельзя…

– Отвечайте, товарищ инженер-майор, прямо: фашистам оставить?

Нет, инженер-майор Кулешов не может произнести этих страшных слов, которых ждет генерал. Инженер-майор, забыв субординацию, круто поворачивается, делает несколько шагов по землянке и хрипло говорит:

– Хорошо, товарищ генерал, я попробую подготовить перевал… А если не выйдет… я не вернусь…

– Надо, чтобы вышло, Александр Степанович, – тихо, с укоризной шепчет генерал. – У нас под боком молибденовый комбинат. Там есть автогенные и электросварочные аппараты, есть железо… Что если…

Целую ночь в командирской землянке горели свечи.

Между тем гитлеровцы не уменьшали нажима на передний край дивизии. Они по нескольку раз в день щупали стыки полков и батальонов, бросали в атаку десятки танков, бомбили селения Былым и Нижний Баксан, где располагались втягивавшиеся в Баксанское ущелье тылы дивизии. Вражеское командование решило расколоть позиции нашей дивизии, изолировать ее полки и уничтожить их по одному. Нужно было во что бы то ни стало удерживать важнейшие рубежи, подготовляя тем временем дивизию к переходу через хребет. И передовые отряды удерживали их.

Одни из самых важных рубежей близ селения Нижний Чегем занимал политрук Владимир Лурсманашвили со своими бойцами. Пять его братьев выбыли из строя за шестнадцать месяцев войны – четверо были убиты, пятый лежал где-то в госпитале, залечивая тяжелые раны. Угрюмый красавец Лурсманашвили имел все основания ненавидеть фашистов, как умеют ненавидеть врага вольнолюбивые и горячие грузины.

Поредевшая в боях рота Лурсманашвили точно приросла к своему рубежу. Как ни пытались гитлеровцы сбить эту роту с ее позиции – любая атака заканчивалась их отходом. Однажды вражеским стрелкам удалось полностью отсечь роту от боевых порядков батальона и окружить ее. Фашисты ударили в спину Лурсманашвили, думая, что он будет пробиваться к горам. А он смело ринулся вперед, прорвал кольцо окружения, обошел тылы вражеской группировки и благополучно вернулся в расположение батальона.

В эти дни политрук Лурсманашвили стяжал себе неувядаемую славу. Его группу бросали на самые опасные участки, и она всюду сдерживала натиск фашистов. Когда стало известно о подвигах Лурсманашвили, ему присвоили звание Героя Советского Союза.

Пока арьергардные батальоны дивизии вели тяжелые бои, саперы инженер-майора Кулешова готовили перевал Донгуз-Орун баши к предстоящему переходу и занимались изготовлением импровизированных средств подъема и спуска.

На молибденовом комбинате были изготовлены металлические сварные сани, все они имели довольно большую грузоподъемность. Из спиленных деревьев и телеграфных столбов саперы сделали примитивные лебедки. Тросы к лебедкам нашлись в сараях комбината. При помощи острых кошек и якорей лебедки были закреплены на самых трудных точках трассы. Туда же были подтянуты неуклюжие лебедочные барабаны.

Инженер-майор Кулешов разделил всю трассу предстоящего перехода на семь участков и на каждый участок поставил саперную группу в пятнадцать – двадцать человек. Сто пятьдесят человек должны были в течение считаных дней проложить путь отступающей дивизии через покрытый снегами недоступный Кавказский хребет.

Прежде всего они обозначили вехами тропу, проходящую по ледникам и глубоким снегам. Потом надо было расчистить деревянными лопатами снег, прорубить ледяные ступени для пешеходов и укрепить лебедки для подъема грузов. Работая днем и ночью, саперы проложили три параллельные тропы, а вдоль каждой из них протянули тросы и толстые канаты; двигаясь по этим тропам, пешеходы не только могли держаться за канат, но и тащить по тросу ящики и мешки с грузом. Для скота саперы построили особую серпантинную тропу с меньшей крутизной.

Шестого ноября вечером, в канун двадцатипятилетия Октябрьской революции, инженер-майор Кулешов доложил генералу,