Дочери Батавии - Стефани Кунс

С тяжелым сердцем Арис стоял у входа в больничную палатку и наблюдал за прощанием. Габриэля окружили солдаты; в стороне от провожающих стояли офицеры военной полиции.

Вибер Хайес прощался с капралом, они горячо что-то обсуждали, хотя трудно было понять, кто из них кому давал советы. Наконец Габриэль пожал Хайесу руку, коротко кивнул и зашагал к лодке.

Хайес сложил руки на груди и нахмурился. Ходили слухи, что некоторых солдат, включая его самого, планировали отправить к северным островам на разведку. Арису показалось, что странно посылать куда-то рядовых без капрала, но так решил Корнелис.

Сбоку мелькнула ярко-голубая вспышка: из палатки Корнелиса показалась Лукреция, ее лицо было белым, как кружевной воротник. Она остановилась, края чепца опустились – Лукреция прислушивалась к кому-то внутри палатки, видимо к самому Корнелису. Затем сама заговорила, яростно качая головой.

Скрестив руки на груди, Лукреция бросила испуганный взгляд на собравшуюся на берегу толпу и пошла в другую сторону, время от времени оборачиваясь и будто проверяя, не следят ли за ней.

Арис отвернулся; увиденное его встревожило.

Саския перемахнула через борт и села в лодку рядом с Лауренцией. Арис сжал кулаки. Он знал: на каком бы острове она ни оказалась, он не сможет ее уберечь.

Габриэль толкнул корму и запрыгнул в лодку. Матросы взяли весла и стали грести, их лица ничего не выражали. Сегодня им предстояло проделать этот путь несколько раз, чтобы перевезти на Тюлений остров всех его новых обитателей.

– Храни вас Бог! – воскликнула стоявшая на берегу Мейкен. В ответ Лауренция выкрикнула слова прощания. Саския повернулась к берегу. Мейкен подошла к самой кромке воды, замочив юбку. – Скоро увидимся! – сказала она и помахала уплывшим маленькой ручкой своей дочурки.

Саския улыбнулась, подняла руку и помахала в ответ. Она продолжала смотреть на берег, пока Мейкен не превратилась в крошечную точку.

Арис похолодел от дурного предчувствия – все его знание человеческой анатомии не могло объяснить, откуда взялось это ощущение.

В больничной палатке Франс дымил трубкой и вертел в руках ступку. Он делал так, когда его что-то беспокоило. Курил в последнее время крайне редко – экономил табак.

– Сегодня утром два канонира приложились к винной бочке в палатке Корнелиса, – сказал он. – Тот велел их казнить.

Тела казненных преступников часто висели у городских ворот Хорна, а на уроках анатомии ученики вскрывали трупы тех, кто избежал участи попасть на всеобщее обозрение. Черепа, служившие учебными экспонатами для него и других студентов-медиков, тоже принадлежали мертвым заключенным, без этой подготовки он не смог бы помогать Франсу лечить сложные переломы. И все же ему стало не по себе при мысли, что двух их товарищей собираются казнить за преступление, которое в нынешних обстоятельствах даже преступлением назвать нельзя.

Франс огляделся по сторонам и понизил голос.

– Уж не знаю, что планировали заговорщики на корабле и кто был среди них, – сказал он, – но, кажется, это была первая ласточка. Тогда я запретил тебе об этом говорить, но сейчас уже невозможно отрицать, что происходит.

Арис нахмурился.

– И что же происходит?

Франс легонько ткнул его трубкой в грудь.

– Корнелис назначает совет из своих приближенных; некоторые из них водили дружбу со шкипером Якобсом. Убивают человека, вырезав ему язык. Корнелис забирает у солдат мушкеты и расселяет нас по островам, чтобы мы разбрелись как овцы. А теперь требует казнить людей за преступление, которого никто не видел.

Было что-то странное в том, как учитель с ним говорил. Арис вдруг понял, что Франс не дает ему совет, не выкрикивает приказы и не велит, как поступить. Он общается с ним как с равным, как мужчина с мужчиной. Впрочем, это осознание его не успокоило, Франс слишком неутешительно оценивал их положение.

– Я уже несколько дней об этом размышляю и все время прихожу к одному и тому же выводу, – сказал Франс. – Думаю, мы оказались во власти мятежников.

22

Тесс

«Храбрая» проплыла мимо острова Бикон. Археологи собирали вещи. Я хотела помахать Катрине и Эвану, но крошечные фигурки на пляже, катившие тележки с оборудованием, было не отличить друг от друга.

Я свесила ноги с борта, и, когда яхта набрала скорость и вышла в открытый океан, попыталась отключить голову и сосредоточиться на ощущениях: теплом солнце и соленом ветре, треплющем волосы и обдувающем лицо.

Внезапно из воды выпрыгнула стайка афалин, подняв фонтан радостных брызг. Дельфины заскользили по волнам бок о бок с яхтой. Я взглянула на Дрю – он тоже их заметил. Я видела, как блеснула его улыбка, как он поднял вверх большие пальцы.

Я обернулась к берегу, глаза слезились от ветра. Прежде чем мы с Катриной попрощались, она взглянула на приближающуюся лодку.

– Признавайся, Дрю – твой парень?

– Нет! – я неожиданно покраснела и ничего не могла с этим поделать. – Почему вы спрашиваете?

Катрина поджала губы, происходящее ее явно забавляло.

– Девчонки из группы интересовались. Им нравятся симпатичные серферы.

Я улыбнулась, хотя меня кольнула ревность.

– Серфер, дайвер, путешественник. Выбирайте на свой вкус. – Я тут же пожалела о своих беспечных словах, призванных замаскировать истинные чувства к Дрю.

Катрина нахмурилась.

– Из его рассказов Эвану я поняла, что…

В этот момент нас прервали: Генри позвал на помощь, и я так и не узнала, что собиралась сказать Катрина.

Я посмотрела вниз и обнаружила, что дельфинам надоело играть и они исчезли. Кожу саднило от соленых брызг, ветра и яркого дневного солнца. Держась за перила, я осторожно зашагала к рубке.

– Ну надо же, дельфины, – сказала я и опустилась в пассажирское кресло. – Какие же они забавные!

Дрю поправил кепку.

– Сидеть на носу быстрой яхты – лучшее ощущение в мире. Помогает навести в мыслях порядок.

Я открыла бутылку воды, чтобы немного охладиться. Закрутив крышку, взяла одну из папиных книг, торчавших из сумки. Страница, на которой я остановилась, была отмечена розовым стикером.

Я читала о Торрентиусе, талантливом художнике из Харлема, который называл Библию книгой для дураков и предпочитал напиваться и кутить. Рай и ад? Чепуха. Торрентиус считал, что в каждом человеке соседствуют добро и зло.

Примерно в то же время у Корнелиса в Харлеме была аптекарская практика. Неизвестно, как он узнал о еретических идеях Торрентиуса, но ясно одно: он вывел их на совершенно новый уровень. У него отсутствовало понятие о добре и зле – по всем признакам он был настоящим психопатом.

День выдался слишком приятным, чтобы думать о Корнелисе, к тому же тревожный зуд под ложечкой