В стране уходящего детства - Алексей Санаев

Для начала Чельцов весьма метко запустил бомбочку прямо перед тремя первоклашками, бесцельно пробегавшими мимо. Они, разумеется, немедленно забыли, куда бежали, и принялись в восторге кидаться в нас снежками из тающего, почерневшего сугроба. Я сбросил этой малышне ещё одну бомбу, и они радостно побежали дальше.

Раковецкому досталась мама с коляской, которая, увидев перед собой взрыв жёлтого шарика, немедленно развернулась и столь же флегматично побрела назад из зоны бомбометания, даже не поглядев наверх. Ребёнок в её коляске тоже не выразил никакого интереса к нашим снарядам. Ну да ничего, лет через десять войдёт во вкус.

Сразу несколько бомб досталось рыжему коту, который ловко сумел избежать попаданий и мгновенно дёрнул в кусты, закалённый многолетним опытом.

Больше всего не повезло Чельцову. Он очень удачно попал лиловым шариком в метре от старушки, которая медленно передвигалась по двору, но она то ли слабо видела, то ли слабо слышала, то ли всё вместе – по крайней мере, реакция её была нулевой. Чельцов предположил, что она пережила Великую Отечественную, поэтому разрывы бомб у самых ног ей не в новинку. Пока мы спорили о том, стоит ли проверить эту гипотезу ещё одним залпом, Раковецкий обратил наше внимание, что к дому неторопливыми шагами приближается солидный мужчина в шляпе и чёрном пальто. Он шёл прямо, размеренно, в стабильном темпе прямо по центру асфальтовой дорожки, представляя собой идеальную мишень. Это явно был человек основательный, с крепкими нервами, умеющий ценить яркие сюрпризы, которые подбрасывает ему жизнь (точнее, в данном случае мы трое).

– Вон тот в шляпе ща огребёт, – уверенно сказал Раковецкий и поднял «водородную бомбу».

Мы слегка пригнулись за балконный парапет, чтобы в случае чего спрятаться от взоров основательного человека. Прошло несколько томительных секунд, после чего Раковецкий со страшным возгласом «кия!» запустил бомбу вниз.

В тот день мужчина в шляпе мог бы испытать на себе всю мощь нашего главного калибра и лишиться шляпы, но их обоих спас именно вопль Раковецкого. Услышав это страшное «кия!», он резко остановился, поднял голову и с большим интересом прицельно воззрился на наш балкон и на нас, так что последнее движение Раковецкого точно не укрылось от его взгляда. Спустя ещё две секунды «водородная бомба» взорвалась на асфальте прямо у него под ногами, обдав ему все брюки и пальто холодной водой.

Мы ожидали, что Раковецкий будет бурно радоваться своей удаче, может быть, даже скакать от счастья на одной ноге. Но он почему-то не делал этого. Он стоял не прячась, молча, столь же пристально смотря вниз на мужчину, как и мужчина – на него.

– Э… Это же мой дедушка, – сказал он очень грустно и отчётливо, а дедушка, наверно, в этот момент внизу сказал себе таким же тоном: «Это же мой внук Раковецкий».

Хорошо, что я не слышал и не видел продолжения. С быстротой молнии мы с Чельцовым, не сговариваясь, бросились с балкона в комнату, из комнаты – в прихожую, где, едва закинув ноги в ботинки, похватали куртки и выбежали из квартиры. На лестничной клетке мы услышали, как лифт начал своё движение вверх. Мы мчались вниз по лестнице, будто мокрый дедушка преследовал нас по пятам, и остановились, только добежав до моего дома, находившегося в соседнем дворе.

Я до сих пор поддерживаю хорошие отношения с Раковецким, ныне уважаемым топ-менеджером крупного российского банка, но ни разу за все эти годы так и не решился спросить, что было с ним дальше в тот трагический день.

* * *

Все мы с третьего класса состояли во Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина. Когда нас туда принимали, мы очень гордились собой и своим новым общественным статусом: вчера ты был ещё октябрёнком, малышнёй в общем-то, а тут ты пионер, взрослый человек, да и галстук на тебе красивый. В день, когда нас торжественно приняли в пионеры в главном музее страны – Музее Ленина на площади Революции, – я возвращался домой из школы на автобусе и увидел там свою бывшую одногруппницу из детского сада Иру Санарову, в которую был влюблён несколько лет подряд. Она ехала вместе с бабушкой, поэтому подойти к ней я не решился, зато я расстегнул куртку, чтобы они обе увидели мой пионерский галстук, только сегодня повязанный на шею, и чтобы Сатарова поняла, каким большим человеком стал её бывший.

Всякие ритуалы при приёме в пионеры – типа «пионерской тетради», отдания чести «будь готов – всегда готов», разучивания гимна и клятвы («Я, Алексей Санаев, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь…»), казались нам бессмысленными, но и не сильно обременяли. В целом нам нравилось быть пионерами, для нас этот статус не был пустым звуком. Хотя бы потому, например, что «честное пионерское» слово имело серьёзный вес и нарушать его считалось совершенно позорным. Когда кто-нибудь из одноклассников утверждал, что видел вчера в Измайловском парке лося, мы недоверчиво спрашивали:

– Дай честное пионерское?

И если он говорил просто «Да честное слово!», мы отвергали его слова как нелепицу и враньё. А если он говорил «Честное пионерское!», значит, точно – был лось.

Вообще сейчас трудно даже сказать, как мы относились к пионерии, к Ленину или к советской власти. Оголтелых фанатиков среди нас точно не было, оппозиционеров тоже. Другой власти мы никогда не знали и не представляли, что она бывает. Скорее всего, большинство из нас никогда даже не задумывались, нужны ли нам все эти церемонии вроде торжественной клятвы пионера, дежурства у бюста Владимира Ильича, пионерского салюта правой рукой, гимнов и значков. К шестому классу мы перестали бережно гладить пионерский галстук, кроме как по праздничным дням, повязывали его как бог на душу положит, он вечно был испачкан синими чернилами, а концы его обкусаны в ходе напряжённых контрольных по математике. Кто-нибудь из учителей в минуты гнева, когда ты стукнул, к примеру, Сидорину линейкой по руке, мог среди прочего сказать:

– …Кроме того, Санаев, во что ты превратил свой галстук?! Ты разве не знаешь стихов: «Как повяжешь галстук – береги его! Он ведь с красным знаменем цвета одного!» Ты же неглупый парень… – и так далее.

Но мы на это не реагировали.

Реагировать приходилось лишь на периодические пионерские собрания, которые должен был проводить совет нашего