Закат Плантагенетов. Драматическая история средневековой Англии - Хелен Карр

Черный принц сперва доставил Иоанна II вместе с прочими пленниками в Бордо, а затем весной 1357 года, вскоре после традиционного праздника Подвязки, вернулся с ним в Англию. В мае они высадились в Плимуте, и оттуда началось грандиозное шествие к Лондону. Люди выносили напоказ «множество луков и стрел и всякого рода оружие», дабы продемонстрировать их французскому королю6. Послание было недвусмысленным: Англия – высшая сила. Когда к концу мая процессия достигла Лондона, толпы встретили ее ликованием. Люди толкались и напирали друг на друга, стремясь занять лучшее место, лишь бы увидеть, как Черный принц и его пленник въезжают в город. Настроение было праздничным. Вино – редкая роскошь для тех, кто обычно довольствовался элем – лилось рекой. Члены гильдий в полном парадном убранстве шествовали по улицам навстречу принцу и французскому королю, а потом сопровождали их под улюлюканье и свист толпы7. Девицы в окнах осыпали процессию серебряными и золотыми конфетти. Рассказывали, что Черный принц следовал позади Иоанна, въезжая в город на простой верховой лошади8. Французскому королю же – как того требовали рыцарские законы – предоставили куда более рослого белого коня. Празднества, последовавшие за битвой при Пуатье и пленением Иоанна, описал современник принца, герольд сэра Джона Чандоса в стихотворном «Жизнеописании Черного принца». Он повествует о придворных танцах, охоте, турнирах и пирах – «ровно как во времена короля Артура»9. Кульминацией стал грандиозный праздник Подвязки 1358 года – торжество победителей в честь священного воинского ордена Англии, основанного Эдуардом десятилетием ранее, еще до разразившейся чумы. Первый учредительный пир был омрачен страхом перед Черной смертью, но десятилетний юбилей проходил в атмосфере процветания.

Эдуард спланировал празднование грандиозных масштабов: «По королевскому указу, изданному в 1358 году от Рождества Христова, любому иноземному гостю на празднике святого Георгия, из какой бы страны он ни пожаловал, будет обеспечен безопасный въезд в Англию»10. Эти торжества в честь ордена Подвязки и святого Георгия должны были стать событием исключительным. До пленения Иоанна II праздник Подвязки носил в основном церемониальный характер и имел значение лишь в рамках придворной жизни. Теперь же, когда в стране гостит король Франции, с почетом размещенный в Савойском дворце на Стрэнде, мероприятие превратилось в политический спектакль, которым Англия хотела поразить французского монарха и одновременно заявить о себе всему христианскому миру. По Европе разослали герольдов с извещением о том, что рыцарские турниры пройдут около 23 апреля. На празднике присутствовали герцог Люксембургский и рыцари из Гаскони, а также королева Шотландии, младшая сестра Эдуарда. Ее супруг Давид II тоже пребывал в плену у английского монарха, и его привели вместе с Иоанном, дабы наглядно продемонстрировать Эдуардово превосходство. Прибыли все дети короля, включая Лайонела Антверпенского с супругой Елизаветой де Бург, а потому и Джеффри Чосеру выпала удача стать свидетелем одного из тех зрелищ, которые особенно ярко выделяли Эдуарда на фоне его предшественников на английском троне11.

Для членов ордена Подвязки эти торжества стали еще и ослепительной возможностью продемонстрировать собственную славу. Они облачались в церемониальные бело-синие одеяния, окаймленные горностаем и украшенные подвязками12. Говорили, что королева Филиппа надела синюю диадему – ведь синий был цветом ордена, – щедро отделанную ярким золотом. Эдуард также предстал в синем и золотом – сверкающие золотые соколы на мантии и синий пояс13.

Поскольку Виндзор подражал Камелоту, символические отсылки к Артуру стали неотъемлемой частью церемонии14. Музыкальное произведение, созданное в стенах часовни Святого Георгия, Sub Arturo plebs, – это размышление о божественной благодати, ниспосылаемой тем, кто живет под властью Артура15. Как и на разнообразных празднествах прежних времен, где в развлечениях старались показать связь двора Эдуарда с мистическим артуровским миром, важнейшей частью теперешнего турнира стали ролевые костюмированные игры, повествования и загадки. Особенно ярко это проявилось в серии писем, созданных в разгар торжеств и предназначенных для чтения вслух и инсценировки. Дошедшие до наших времен пять писем дают нам редкую возможность заглянуть в фантастический, гедонистический мир двора того времени16. Каждое письмо написано от имени воображаемой королевы – «Пантесилии, королевы Персии», «Юдифи, императрицы Египта и Аравии», «Ниолас, королевы Нубии», «Эмили, императрицы Европы и Иудеи» и, наконец, Филиппы, королевы Альбиона, то есть от имени реальной правительницы, самой королевы Англии. Каждая «королева» предлагала председательствующей на турнире даме достойного бойца. «Пантесилия», например, в качестве претендента рекомендует «охотника из наших окрестных лесов и пустынь, который мало что знает о чем-либо, кроме собак и охоты…». Выбрав для него соперника, королева повелевает «нанести ему шесть ударов копьем, сидя в низких седлах, в вашем присутствии, сей же день, тотчас после трапезы». Эти письма показывают, что женщины играли заметную роль в турнирах и в придворном рыцарском братстве. Пусть они и не участвовали непосредственно в поединках, но выступали организаторами, председательствующими фигурами и – что немаловажно – занимались этим с удовольствием. В этих вымышленных диалогах могущественные дамы беседуют так, словно они – правительницы экзотических держав. Распоряжаются мужчинами и их занятиями, флиртуют и поддразнивают. В «Юдифи» женщина доминирует в сексуальном смысле, налагая кокетливые «штрафы» на рыцаря-претендента в случае, если она останется недовольна результатом. Эти тексты в первую очередь раскрывают радость придворной жизни, наслаждение игрой в уникальном социальном пространстве, где фантазия свободно перетекает в реальность, – в пространстве, дающем возможность самовыражаться, менять свою идентичность. Для английских придворных не существовало более захватывающего времени, чем празднование Дня Подвязки.

«Когда английская знать стекалась в Виндзор, – восторженно писал хронист Генри Найтон, – блеск этого праздника был столь многообразен, что нам не под силу воздать ему должное». Роскошь Эдуардова двора бросалась в глаза, и резкий контраст между теми, кто обладает всем, и теми, кто не имеет ничего, был отражен в поэме «Победитель и Расточитель» (Wynnere and Wastoure). Неизвестный автор отмечал, что король обедает из золотой и серебряной посуды, но расплачивается в долг17. Как и многие поэмы той эпохи, Wynnere and Wastoure начинается с видения: рассказчик засыпает в лесу и во сне оказывается перед павильоном, ослепленный атрибутами ордена Подвязки:

Кровля и стены его – все убраны в багрянец,

Украшен он чеканными безантами златыми,

И опоясан синими подвязками,

И каждая из них сияет златом18.

В павильоне восседает король в пышных и дорогих одеяниях с символом ордена. Нет сомнений: это – Эдуард III.