Закат Плантагенетов. Драматическая история средневековой Англии - Хелен Карр

усиливало общую нагрузку на органы чувств горожан7. По лондонским улицам стлались запахи дыма, готовящейся пищи, ладана, отбросов и испражнений. Животные фыркали и лаяли. Телеги грохотали по булыжной мостовой, ввозя товары в обнесенный стеной город и вывозя отходы. Капли с крыш смешивались с дождевой водой и содержимым ночных горшков – и все это стекало в Темзу. Крики и лязг сливались с колокольным звоном. После Черной смерти к этому звуковому пейзажу добавился бой городских часов. Установленные напротив церквей, они стали символом нарождающегося индустриального мира. Во второй половине XIV века появилась новая профессия – часовщик, и многие мастера нашли работу в соборах по всей Англии8.

Из-за огромного числа умерших открылись новые возможности для обучения пивоварению, оружейному делу, каменной кладке и прочим ремеслам, а также для административной службы в качестве писарей. Юноши и девушки поступали в подмастерья. До чумы такое обучение обычно проводилось внутри семьи, а сейчас они осваивали новые навыки и вносили свой вклад в восстановление королевства. Активное перемещение людей по стране привело к распространению фамилий, указывающих на место происхождения – например, Томас Йорк (Томас из Йорка) – или на род занятий – Уолтер Смит (Уолтер-кузнец). Суконная промышленность и торговля железом процветали: люди стали чаще покупать ткань вместо того, чтобы тратить время и самостоятельно прясть шерсть и лен9. Использование энергии воды и ветра помогло людям насытиться: вместо ручных мельниц распространились ветряные и водяные – и если прежде хлеба могло не хватать, то теперь его производили в изобилии.

Люди стали больше работать, но и больше пить. Эль варили в огромных количествах. Среди всех социальных слоев Англии – от беднейших крестьян до знати – эль был важнейшей частью повседневного рациона, его употребляли за завтраком, обедом и ужином. Пивоварение традиционно было женским занятием. До 1348 года «пивоварихи» варили эль дома и продавали его там же, обслуживая главным образом свою общину. А после 1348 года эти умелые мастерицы перешли в специальные варочные дома, где массово производили эль для жаждущего населения10.

Поскольку мужское население сильно уменьшилось, женщины совмещали домашние обязанности с работой вне дома – причем не только в пивоварении, но и в традиционно «мужских» профессиях: торговца пряностями и вином, каменщика и даже оружейщика11. Когда сезон сева или жатвы подходил к концу, сельские рабочие пускались в странствия и нанимались на другие места, порой за границей, преодолевая тысячи миль12. Такие люди подрабатывали гуртовщиками, китобоями, шахтерами, наемными солдатами. Совмещая несколько профессий, они зарабатывали в дороге, перемещаясь группами, известными своей жестокостью и непредсказуемостью, обильным пьянством и поножовщиной ради забавы. Эта миграция увеличивала доходы, но вовсе не означала, что работники трудятся больше. Зачастую происходило обратное. Благодаря технологическим новшествам, у людей появлялось дополнительное время для отдыха – мужчины особенно любили футбол, борьбу и петушиные бои. Рацион улучшился – свежее мясо, рыба и качественный хлеб вошли в повседневное питание даже низших слоев общества.

Пожалуй, неудивительно, что очень скоро элита почувствовала угрозу со стороны внезапно возвысившихся социальных низов и попыталась восстановить допандемический порядок вещей13. «Рабочие, которые не имеют земли, чтобы жить ею, но только руки… Не нравился им ни эль в пенни, ни кусок ветчины, а хотелось только свежеизготовленного мяса или рыбы, изжаренных или испеченных»[51], – писал Уильям Ленгленд в своей поэме «Видение о Петре Пахаре». В этом аллегорическом исследовании английского общества после чумы в символических образах, Ленгленд сетует на то, что наемные работники привыкли к более изысканной пище и напиткам, и это породило серьезную экономическую проблему: «Рабочего можно нанимать только за высокую плату, иначе он станет браниться и оплакивать то время, когда сделался рабочим». Инфляция заработной платы сделалась невыносимой, и вмешательство государства не заставило себя ждать.

Вышел новый закон, призванный сдержать рост стоимости труда и поставить рабочую силу под контроль. Он получил название «Ордонанс о работниках» и был направлен против тех, кто «отказывается работать без чрезмерной оплаты»14. Под его действие подпадали «все трудоспособные мужчины моложе шестидесяти лет, не являющиеся торговцами или ремесленниками, а также те, кто не владеет землей и не возделывает ее». Под угрозой тюремного заключения их обязывали работать за те же ставки, которые выплачивались «до 1346 года». Такие же правила распространялись и на квалифицированных работников – «шорников, скорняков, портных, плотников и кузнецов».

В 1351 году ордонанс был утвержден в качестве статута[52]. Хотя извлечение выгоды из дефицита рабочей силы по-прежнему считалось уголовным преступлением, местные судьи с трудом добивались соблюдения закона из-за повторяющихся волн чумы. Требовалось все больше работников для замещения умерших, и в результате заработки продолжали расти. Вместе с ростом оплаты труда вновь начала разгоняться инфляция, поскольку популярные товары скупались дешево и перепродавались по ценам, во много раз превышающим первоначальные.

Умельцы активно подделывали некоторые предметы роскоши, включая драгоценности и золото, остававшиеся недоступными для простолюдинов, и рынок заполонили фальшивки. Это, в свою очередь, заставило аристократов еще ревнивее охранять свой социальный статус и те вещи, обладание которыми прежде считалось их прерогативой. Для полной, как полагали, защиты сословных границ издали так называемые законы о роскоши, ограничивавшие выставляемые напоказ излишества. Эти акты давали лордам контроль над внешним обликом низших слоев, служили инструментом ограничения работников, которые в результате эпидемии улучшили свое положение. Простолюдинам запрещалось носить определенные меха и ткани тех или иных цветов; регламентировалась даже длина обуви, а мода того времени тяготела к вытянутым носкам. Чем длиннее обувь, тем выше социальный статус ее владельца.

Ни эти меры, ни сопутствующие попытки контролировать цены на зерно или вино, ни ограничения оплаты труда каменщиков и мясников не могли вернуть изменившийся мир к прежнему состоянию, равно как и восстановить численность рабочей силы до уровня 1348 года. Многогранность послечумной эпохи не позволяет однозначно назвать ее «золотым веком»15. Те, кто прежде жил в крайней нищете, но уцелел во время величайшей в истории человечества эпидемиологической катастрофы, действительно получил больше возможностей, однако в целом эти люди продолжали существовать в относительной бедности и под постоянной угрозой новых вспышек болезни. И все же, после таких потерь почти исчезла крепостная зависимость, а выжившие смогли продвигаться по социальной лестнице, требуя лучшей платы и используя открывшиеся возможности. Те, кто мог теперь позволить себе качественную пищу, покупать ткань вместо того, чтобы производить ее самостоятельно, и строить жизнь в быстро растущих городах вроде Лондона, составили новую прослойку общества. Именно чума породила «средний класс» – людей, уверовавших, что жизнь может меняться в лучшую сторону.

К