Закат Плантагенетов. Драматическая история средневековой Англии - Хелен Карр

истерзанном смертью. Он пишет: «Что нам теперь делать, брат? Теперь, когда мы утратили почти все и не обрели покоя. Когда нам ждать его? И где искать? Время, как говорится, утекло сквозь пальцы. Наши прежние чаяния погребены вместе с друзьями… последние утраты невосполнимы, а нанесенная смертью рана, не поддается исцелению»1.

По всему христианскому миру люди начинали осваиваться в новых условиях, не забывая воздавать память бесчисленным душам умерших. В 1352 году кембриджские каменотесы приступили к обработке камней, из которых построят колледж Корпус-Кристи (Тела Христова), учрежденный городской общиной как памятник унесенным чумой. Гильдия Корпус-Кристи возникла тремя годами ранее, в самый разгар эпидемии. Для погребения и поминовения покойных в охваченном смертью городе две приходские гильдии объединились, дабы основать новый колледж для ученых и священников. Идея состояла в том, что пережившие чуму наставники Корпус-Кристи возьмут на себя обязанность заботиться о духовном спасении усопших. Натруженными руками рабочие возводили из свежевытесанных камней колледж, проложив дорожку, по которой ученые будут ходить на протяжении веков. Задуманная служить постоянным напоминанием, она проходила мимо церкви Святого Бенедикта через общую могилу жертв чумы. Шагать по земле над мертвыми означало связывать духовный мир с материальным – молитвой, землей и камнем. Принятие смерти, сосуществование с нею и, в некотором смысле, почитание ее – все это вдохновило художников и писателей на создание эстетики, получившей название memento mori, «помни о смерти».

Идея сосуществования мертвых с живыми была отнюдь не нова. В Historia хронист XII века Вильгельм Ньюбургский описывает ревенантов – духов или мертвецов, восставших из могил и бродящих среди живых, – затем их рассекали «член за членом, обращая в пищу и топливо для костра»2. Этот образ стал мощным религиозным символом, олицетворением греха и бренности человеческого тела. Считалось, что трупный смрад способен заражать чумой. Разлагающееся тело стало выразительным визуальным символом memento mori, напоминающим о неизбежном тлении после смерти. Danse macabre, «пляска смерти», – скелеты, танцующие вместе с живыми, – или транзи-гробница, где под умиротворенным надгробным изваянием покойного изображался истлевший, изъеденный червями труп – все это служило зримым и весьма выразительным напоминанием: помни о смерти. И хотя искусство memento mori позволяет заглянуть в мир человеческих чувств XIV и даже XV века, в письменных источниках почти не сохранилось прямых свидетельств личной скорби.

Но одно английское стихотворение, написанное неизвестным автором в конце XIV века, выделяется своей болью и тоской по утраченному дорогому человеку. Называется оно «Жемчужина» (Pearl)3.

Я жемчуг свой утратил в саде трав,

он соскользнул – и сгинул под землею,

и ныне я скорблю с разбитым сердцем

о жемчуге бесценном, безупречном4.

Из этого фрагмента читатель узнаёт, что лирический герой потерял нечто бесконечно дорогое – среди трав и цветов прекрасного сада. Это «нечто», или «некто», одновременно является и предметом – физической жемчужиной, гордостью и радостью ювелира – лирического героя – и живым существом. По ходу стихотворения становится ясно, что Жемчужина – это не зерно жемчуга, а Перл, его дочь, умершая в двухлетнем возрасте и погребенная в этом зеленом саду. Охваченный «холодом скорби», он падает среди цветов и, «утонув в благоухании», погружается в сон. Далее поэма переходит в жанр видения. По ту сторону непреодолимой водной преграды он воссоединяется со своей Перл: «какая радость могла бы быть чище – видеть и слышать свое украшение?» Она уже не ребенок, а отроковица, почти подросток, и беседует с ним, как живая. Она утешает его, говоря, что пребывает в раю рядом с Христом. Она описывает красоту небес, их чертоги и неземную цитадель, побуждая его поразмыслить о собственном месте там и призывая быть с нею. Но стоило ему попытаться перейти воду, дабы воссоединиться с дочерью в раю, как он внезапно пробуждается – вновь в зеленом саду, где пережил утрату. За время, проведенное у врат рая – «в великолепии холмов и долов, лесов и вод, и пышных лугов», – герой, ставший теперь провидцем, осознаёт: то, что тлеет и гибнет на земле, преображается на небесах. Он преодолел грань между жизнью и смертью, коснулся края блаженной бесконечности. Но, подобно той непреодолимой реке, он заключен в свои берега, в оболочку земной жизни – до тех пор, пока не придет его час.

«Жемчужина», созданная как отклик на утрату ребенка, в то же время несет в себе надежду среди глубин скорби: за смертью и земным тлением телесной оболочки открывается блаженство – дивный рай, где усопшие свободны от оков материального тела. И это тоже своего рода memento mori. Такие строки, как «когда плоть наша обратится в тлен» или «твой хладный труп опустится под землю», напоминают читателю о неизбежности смерти, но одновременно утверждают: жизнь, прожитая в благочестии, обеспечит место на небесах – рядом с Перл.

Наряду с проникновенным изображением горя лирического героя в стихотворении присутствует и более зловещий, скрытый пласт – чума. Уже в первой строфе в описании внешнего вида жемчужины используется слово «запятнать». Черные пятна и темные разводы на безупречной поверхности наводят на мысль о причине утраты: «о черная земля, ты погубила мой жемчуг без единого пятна». Образы мора проходят через всю поэму, позволяя предположить, что Перл стала одной из юных жертв Черной смерти5.

Там, где царило безграничное горе, возникало и ощущение возрождения. В XIV веке жизнь воспринималась циклично, во многом подчиняясь временам года и сборам урожая. Осень – фаза умирания, зима – отсутствие жизни, весна – надежда на возрождение, лето – пора изобилия. Когда люди начали выходить из своих домов, подобно зеленым побегам, пробившимся сквозь холодную землю после мрака чумных лет, впереди забрезжил свет так называемого золотого века6.

Хотя почти половина населения вымерла, жизнь продолжалась – урожай требовал сбора, торговля шла своим чередом. 1340-е годы завершились трагедией, а 1350-е начались с процветания: выжившие после Черной смерти получили неожиданную возможность улучшить свое положение. При резком сокращении числа потребителей цены на пищу, напитки, одежду и предметы не первой необходимости упали, тогда как стоимость квалифицированного труда достигла пика. Рабочим платили больше из-за острой нехватки рук, и вслед за этим резко вырос спрос на предметы роскоши – специи, шелка, меха, воск. После чумы начался технологический бум. Люди устремились из деревень в города – центры торговли, ремесел и искусств. Из всех городов самым популярным был Лондон.

С ростом населения Лондон стал грязнее. Он стал тонуть в нечистотах, золе, объедках, крови и костях из мясницких лавок, а зловоние