Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев

Беспамятного и неподвижного Скворцова принесли в стан, тут ещё раз осмотрели, по совету рабочих кое-как влили в рот полбутылки самогона, якобы помогающего организму перебороть змеиный яд, и поместили в рыбацкую избушку. Личные дела чекистов Станкевич изучал наскоро, однако послужной список недоученного семинариста и бывшего матроса помнил, и сознание зацепилось за некоторое совпадение судеб его и Зандерса. Скворцов принимал участие в ликвидации питерских проституток, а потом в усмирении кронштадтского мятежа.

Почему-то эти факты застряли в голове, и он загадал: если третьим укушенным и заслужившим змеиную шкурку станет Райзман, отличившийся при ликвидации казачества и расстреле священников, то значит «правосудие» выползней приговаривает и казнит избирательно: только тех, кого даже свои недолюбливают, хотя никогда не открывали секретных личных дел. Другие же бойцы в нарушение дисциплины и отстают от Команды, и в одиночку, по ночам, ездят с донесениями в Ширяево, где сидит связной из местного ОГПУ, и дежурить в лагере остаются — ничего. Станкевича подмывало предупредить бойца, но хотелось чистого эксперимента, да и сам чекист, кажется, догадывался, что его черёд следующий, и вёл себя очень осторожно. Однако его никто не освобождал от ночной караульной службы по охране лагеря. И хотя обходы делали парами, наблюдая друг за другом, всё равно в тёмное время суток постоянно держать товарища в поле зрения почти невозможно.

Райзман получил награду от выползней на восходе, когда уже притупилась бдительность — укус под сердце и амулет на шею. Его напарник успел заметить некое светлое, искристое пятно, спустившееся с горы и почти тут же исчезнувшее. Это могла быть и игра солнечного света, и «зайчики» в глазах от хронического недосыпа. Подбежав к ужаленному, он на месте преступления застал даже чёрную гадюку, стремительно уползающую от распростёртого тела с разорванной кожаной тужуркой на груди. Амулет надевали торопливо, гайтан зацепился за оттопыренное ухо и лежал под самым горлом. Райзман какое-то время ещё находился в сознании, но уже не мог говорить и указывал пальцем в небо. Поднятая по тревоге Команда прочесала все окрестности, разъезд из трёх конных обскакал обе просёлочные дороги, примыкающие к стану, и даже следа на росной траве не обнаружил.

На обратном пути чекисты встретили нанятых горняков уже за околицей Ширяево, те только ещё шли на стан геологов и, естественно, никого не видели.

Станкевич приказал прекратить всяческие работы и всем неотлучно находиться в лагере. Сам же отвёз шифрованное донесение связному ОГПУ и по совету Эдгара арестовал всех нанятых местных рабочих. Прикрываться теперь геологическими изысканиями не имело смысла, он тут же выстроил крестьян по росту и велел рассчитаться на первый-второй. Когда те, ничего не подозревая, рассчитались, он объявил, что, имея особые полномочия, сегодня в течение дня расстреляет каждого второго, если не услышит вразумительного толкования происходящих событий. А первые получат по десять лет каторжных работ и уже завтра будут переданы местному ОГПУ. Таким образом он думал создать конкуренцию и, рассадив рабочих в ими же пробитые шурфы, стал ждать результата.

И не ошибся. Горняки посовещались, и вскоре из расстрельного шурфа часовые подняли в бадье выдвиженца, самого говорливого, но занозистого мужика по прозвищу Глазыря. Вместо покаяния он встал в позу и спросил:

— А ты не боишься, что и тебя — того? Змея пожалит? С неё-то что спросишь? Гад ползучий…

— Боюсь, — признался Станислав. — Но пока будет жалить, успею к тебе в шурф бросить вот эту бутылку.

И показал ему гранату в чугунной осколочной рубашке.

— Сразу бы признался, что из ГПУ, — укорил мужик. — И что выползней ищете. Приехали горы изучать!.. Вы тёмные, а нам перед вами с какой стати заголяться?

— Выползни всё-таки здесь обитают? — в упор спросил Станкевич.

— Да нету их, ушли давно. Их же всякая власть гоняет!

— Кто змей подсаживает? — он потряс амулетом. — И вот эти штуки на шею вешает?

— Известно кто — Ярёмиха, — как-то уж просто признался Глазыря. — Кому ещё?

— Женщина?

— Старуха! Хилая, горбатая — соплёй перешибёшь…

— И старуха одежду рвёт, как медведь? Кожаные тужурки?

— Одежу сам порвёшь, когда у тебя змея за пазухой!

— А зачем амулеты вешает?

— Дак ведь не всем вешает, — со знанием дела заметил Глазыря. — Только кому положено шкуру менять, за грехи.

— Как это — менять шкуру?

— На том свете старая-то ни к чему. Надо, чтобы все грехи здесь остались. Чтоб другая наросла, чистая.

У Станкевича зажгло под левым соском, словно от укуса гадюки.

— Она что же, вместо судьи тут? Или из выползней? Откуда ей про грехи известно?

— Дак ведь Ярёмиха — ведьма! — спохватился мужик. — Разве не сказал?.. Она всё видит, про всех всё знает через своих змей. Распустит всюду, а потом доносы слушает. Ночью сползаются и шипят ей на ухо про каждого. Змея, она ведь в любую щель протечёт. Мы сами с ведьмой замучились. Только подумаешь чего дурного, она на пути у тебя и пальцем грозит — не смей. А сотворишь чего, подошлёт медянку или могильницу. Тяпнет под сердце, и ты на всю жизнь как бревно. Всё видишь и слышишь, а сделать ничего… Старик её, Ярёма, тот ведьмак был знатный. Говорят, триста лет на свете жил и на этих горах порядок держал. Разбойников, ушкуйников — всех в кулак! В прошлом году его ваши схватили и до Ширяева не довезли. По дороге кончили, в костре спалили и пепел в Волгу ссыпали. Триста лет никому не мешал — вашим не по нраву пришёлся. Вот теперь старуха его мстит.

Тогда Станкевич не особенно-то верил подобным россказням, помня слова Лизы, что всё, и добро, и зло, рождено самим человеком.

— Где найти эту ведьму? — спросил он.

— Да где же ты её сыщешь? — разочарованно протянул Глазыря. — Она же глаза отводит! Мимо пройдёшь — не заметишь. Сам Ярёма не отводил, открыто жил, вот и погорел. А если бы его на благое дело пристроить? И сейчас бы порядок был. Нет, спалили… Да ещё прах по Волге пустили! У нас поверье: кто воду с прахом ведьмака попил, тот его духом и напитался. Только уже злобного