Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев

— Как хотите!

Он приловчился и все последующие вырвал довольно легко, освободив наконец-то израненный язык. Снял рукавицу, проверил пальцем дёсны, как заправский зубодёр, и вытер руки о штаны.

— Готово! Теперь говори: как лучше тебе, в оковах или без?

Патриарх опробовал движения языка в пустом, свободном от излишеств, рту и спросил:

— Суд уже состоялся?

— Состоялся…

— И что мне присудили?

— Раз ты в огне не горишь и в воде не тонешь — вечную жизнь, — терпеливо и без эмоций объяснил булькающий. — Потому и спрашиваем, снимать — не снимать цепи…

— А кто распорядился снять?

— Известно кто — народ. Суд у нас народный.

— Какой народ?

— Наш, какой ещё? Вон у ворот стоит! Это выборные.

— Что за выборные?

— Ну, по-вашему избранники, что ли, — скучно пояснил булькающий. — Один от миллиона душ.

— От двух миллионов один, — поправил сиплый. — У нас же ещё до сих пор первобытная демократия. Как выборные решат, так и будет. У нас профессиональных назначенцев нету. Так тебе как сподручнее? В железах или вольным?

— Раз народ решил снять — снимайте, — заявил патриарх. — Я повинуюсь его воле.

— Это справедливо, — оценил сиплый. — А что, он молодец! Быстро соображает!

— Он-то соображает, — язвительно заметил его напарник. — А ты полоротый! Я какое велел зубило взять? По холодному металлу! Ты какое взял? По горячему! Мы хрен когда разрубим эти заклёпки. Вон как заковали! На вечные времена! Знать бы, дак наживили только…

— Какая разница? — обескураженно и возмущённо спросил сиплый. — Руби давай!

— Сколько учить? — забулькал кузнец. — По горячему острое, прогонистое. По холодному — тупое.

— Ну уж я назад не полезу! — сиплый подошёл к краю постамента. — Народ, ау? Кто забросит мне зубило? Эй?!

— Народ безмолвствует…

— Всегда одно и то же. Так ходит, пресмыкается, но стоит куда выбрать — нос задирает. На кривой козе не подъедешь…

— Шуруй за зубилом!

Сиплый послушно вздохнул и стал спускаться вниз.

— Раскуёте, а потом куда? — спросил Патриарх.

— А это куда сам захочешь. На всё твоя воля, уважаемый.

— Прошу вернуть меня назад, — потребовал он. — И сегодня же.

Послушник развёл руками.

— Не знаю, что и сказать… У нас обратной доставки нет. Не предусмотрено.

— Меня привезли сюда насильно! И обязаны возвратить на место.

— У нас только в один конец возят, — пробулькал кузнец. — Назад никого ещё не возили. Давай уж сам, на общих основаниях.

— И требую выдать одежду! Моя сгорела по вашей вине!

— Ну это можно! — он склонился вниз. — Слышь, Гаврюха? Захвати там ещё одёжу для Патриарха. Голый ведь сидит, а народ смотрит…

— Отвезите хотя бы до трассы, — уже попросил он. — Как я отсюда выберусь?

— До какой трассы?

— Где можно поймать попутку! Где машины ходят.

— Это надо согласовать, — подумав, сказал булькающий. — У нас всё по согласованию, благословлению… По всякой мелочи!

— Согласуй!

Сиплый принёс зубило и узел с одеждой. Заковывали они быстро, но расковывать вообще не умели и чуть не раздробили кувалдой кисть руки, прежде чем разрубили первую заклёпку. И переругались между собой, обвиняя друг друга, чуть до драки дело не дошло, однако спохватились, что народ смотрит, и утихомирились. Вторую руку высвобождали ещё дольше, исковеркали кольцо, случайно отрубили цепь и наконец-то вырвали заклёпку с «мясом».

— Навечно же заковывали! — пытался оправдаться кузнечных дел мастер. — Кто бы знал, как эти выборные рассудят? Теперь стоят, глазами луп-луп. Не надзор за исполнением приговора, а забава, потеха…

С ножными кандалами поступили проще: поставили кольца на кувалду и отстучали молотком, убрав овальность. После этого Патриарх вынул ноги и оказался вольным.

— Я свободен! — крикнул он народу возле ворот и потряс кулаками.

Однако вспомнил, что голый, схватил узелок и торопливо развязал его. Вместо одежды там оказался длинный, белый балахон или, скорее, саван, в котором раньше укладывали покойников в гроб, и ещё лаковые туфли на картонных подошвах.

— Это что? — возмущённо спросил он. — Как я пойду в таком одеянии? Что люди подумают?

Послушники уже спускались вниз, прихватив инструмент и цепи.

— А что подумают? — отозвался сиплый. — Подумают: вот идёт покойный Патриарх!

— Но я живой!

— Ну да, живой, — подтвердил булькающий. — Теперь вечно живой! А саван — одёжка как раз для вечности.

— Вы там согласуйте! — вслед крикнул Патриарх. — Чтоб подбросили до трассы!

— Непременно! — был ответ. — Думаем, транспорт пришлют!

Они спустились на землю, завалили железа в телегу и развернули коня. Выборные молча пошли в ворота, будто искушённые, высокомерные зрители, не желающие выдавать впечатления о спектакле. Послушники пропустили их вперёд, затем выехали и затворили за собой створки.

Патриарх потрепал саван и всё же натянул его на себя: вечерело, и из лесу потянуло холодком. Примерил и туфли, но они оказались на одну ногу — обе на левую, раненную, отчего ступня была не такого размера, как правая, и он немного прихрамывал. Идти босым нечего было и думать. Это будучи невольником и в цепях, можно бежать, ибо бежишь к свободе, а тут шарашиться по бездорожью, на ночь глядя и неизвестно куда — безрассудство. Он не сомневался, что машину пришлют, а если впереди вечность, то ждать можно сколько угодно.

Между тем наступали сумерки, и становилось прохладнее, хлопчатобумажный саван не грел, а кружевная манишка, выполненная из какой-то химической ткани, вообще холодила грудь. У Патриарха и возникла мысль попробовать забраться в футляр виолончели. Когда-то в детстве он спокойно туда влезал, чтоб спрятаться от родителей — игра такая была, и иногда засыпал. Он даже помнил бархатную мягкость обшивки и приятный запах канифоли, смаривающий в сон. Когда отец всё же находил его, то нарочито радовался и серьёзно считал это забавой будущего великого музыканта.

Мысль сначала показалась вздорной: в футляр контрабаса он бы ещё кое-как вместился, но это же виолончель! Патриарх откинул крышку, брезгливо стряхнул кукушечий помёт и сел на дно. Затем примерился, сложился пополам, подогнул ноги,