Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Папаша! – прервал отца Иван.

– А ты что болваном стоишь? – затопал на него отец. – Зови сюда сичас Андрея и этих… дрянь эту… Сережку и Липку… Да иди же, осел, или я тебя задушу…

Иван съежился и выскочил из кабинета.

Аршинов, задыхаясь, упал в кресло и швырнул в угол чернильницу.

– Проклятые! Осрамили, на весь город опозорили!.. Убью!..

XXIV

Первым явился Андрей.

Скорчив грустную рожу, он торопливыми шажками подошел к отцу, чмокнул его в плечо и, проговорив обычное: «С добрым утром, папаша», – вопросительно уставился на отца.

Афанасий Иванович поднял голову и мрачно посмотрел на сына.

– Слышал? – спросил он.

– Слышал-с, папаша! – с коротким вздохом ответил тот. – Сичас мне Иван в коротких словах объяснил.

– Что же это такое, Андрей, а? – откинулся Аршинов на спинку кресел. – Срам! Позор! Ведь мне теперь прохода не дадут. «Не успел, – скажут, – сына женить, а уж невестка шашни завела…» Что ж ты молчишь? Я тебя спрашиваю!

– Срам, это действительно, – раздумчиво проговорил Андрей, – только это еще вопрос, папаша, можно верить Ивану или нет: весьма возможно, что ему с пьяных глаз многое в совершенно излишнем виде показалось…

– Ты думаешь?

– Полагаю, что так. Может, они и действительно разводили романцы при луне, вспоминали старое, ну, и того-с… Молодость, папаша, большая глупость, весьма вероятно, что даже книжку какую-нибудь читали…

– Это ночью-то? А зачем она в сад попала?

– Кто-с? Книжка-с?

– Какая книжка!.. Липка!..

– А как вы думаете, приятно молодой жене сидеть со спящим да еще пьяным мужем дома-с? Пошла со скуки по саду прогуляться, встретилась с Сережкой и заговорилась…

– И это все может быть…

– Очень просто даже, папаша. Я не защищаю ее-с, потому совсем не знаю, что она за человек такой, но думаю, зная Ивана очень хорошо, что особенной вины со стороны бабенки не было… Весьма возможно, что я и ошибаюсь…

– Дай бог, чтоб ты не ошибся, Андрей! Ну, а если ошибся, что тогда?

Андрей пожал плечами и вздохнул.

– Зло-с, трудно поправимое…

– Проклятые! – вскочил Афанасий Иванович. – Своими руками их задушу!..

– Достойны этого-с! – проговорил Андрей.

И ни у того ни у другого даже мысли не мелькнуло о том, что виной всему были они сами. Им и в голову не пришло, что насильственные брачные союзы рвутся так же легко, как паутина, сотканная пауками на гибель глупых мух.

На человеческие чувства они смотрели как на «глупые романцы», а на замужнюю женщину – как на рабу, которая должна знать только одного мужа, хотя бы и насильно ей навязанного, любить и трепетать перед каждым его взглядом.

Традиции купеческого самодурства трактовали «бабу» как вещь, как необходимую приправу в домашнем обиходе, и поэтому Афанасий Иванович и Андрей, соединив путем насилия и лжи два чуждых друг другу существа, со спокойною совестью могли искренно возмущаться поведением «мужней» жены…

Явился Сергей. Он тоже знал, зачем его звал отец.

Иван, идя за ним на почтительном расстоянии, все время, пока они шли до кабинета отца, стращал его со злорадством:

– Вот погоди, покажет тебе папаша, как с Липкой по ночам шататься! Он из тебя выбьет ученость-то твою проклятую! Брат тоже! Муж спит, а он с женой его обнимается! Убить тебя за эту музыку следует!

Сергей молчал. Только подойдя к дверям отцовского кабинета, он так посмотрел на Ивана, что тот невольно отскочил назад.

Сергей вошел в кабинет с презрительной улыбкой на губах, протянул молча руку Андрею и поклонился отцу.

Афанасий Иванович вскочил с кресла, с яростью взглянул на сына и тотчас же сел.

– А где же та? – крикнул он Ивану, застывшему в смиренной позе у дверей. – Твоя потаскушка-то?

– Одевается, папаша… сичас придет-с.

– Ее не на бал зовут, а к отцу мужа! – выкрикнул Афанасий Иванович. – Тащи ее сичас, слышишь, болван? Сию минуту тащи, в чем она есть!

Иван бросился и в дверях столкнулся с Липой.

Она была бледна, но спокойна. В голубых глазах ее светилось счастье, по слегка открытым губам блуждала счастливая улыбка. В легком белом платье, убранном бантиками из голубых лент, с пучком жасмина, вдетого в роскошные волосы, собранные на голове коронкой, она походила на невесту, идущую навстречу любимому жениху.

И она знала, зачем ее потребовали к старику, и без всякого страха, с сознанием собственной правоты, шла на суд нечестивых.

Липа пожала руку Андрею и подошла к старику.

Аршинов пристально посмотрел на Липу и молча показал ей на стул.

– Садитесь! – проговорил он. – Иван, запри двери!

Иван повернул ключ и прислонился к двери.

Липа подошла к Сергею, стоявшему у окна, и крепко сжала ему руку.

«Змея! – подумал Иван, следя исподлобья за движениями жены. – Здоровается тоже, как будто неделю цельную не видалась! Ну, да постой, все твои увертки папаша на свежую воду выведет!»

Липа села, не выпуская руки Сергея и тем приглашая его сесть рядом с собой.

Сергей сел на стоявшее рядом кресло и закинул ногу на ногу.

Наступило минутное молчание.

Афанасий Иванович как будто бы собирал растерявшиеся мысли и отчаянно тер себе лоб.

Андрей наблюдал за стариком и вздыхал.

– Афанасий Иванович! – прервала молчание Липа.

Старик вздрогнул и поднял голову.

– Будьте любезны, объясните мне причину!

– Сичас узнаешь! – прервал ее грубо Аршинов и с шумом отодвинулся от стола вместе с креслом, на котором он сидел.

Иван испуганно уставился на отца.

– Я вас призвал сюда, сударыня, по очень важному делу, – начал Аршинов, нервно теребя бороду. – Мой сын и ваш законный муж, Иван, которого вы перед престолом Всевышнего поклялись любить…

– Я вас перебью, Афанасий Иванович, – остановила его Липа, – никогда я не клялась любить человека, к которому я не чувствовала никакого расположения… Вам лучше знать, при каких условиях и обстоятельствах совершился этот гнусный, насильственный брак.

– Вот как-с! – насмешливо проговорил Аршинов. – Значит, вас на веревке в церковь тащили-с?

– Хуже, в тысячу раз хуже, Афанасий Иванович. Если б вы меня тащили на веревке, я бы перегрызла эту веревку и была бы свободна, а