Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

Последний хмель выскочил из его головы.

Он сознавал ясно, что он обманут и одурачен, что он муж чужой жены, и больше ничего.

Это сознание острым ножом резало его сердце и заставляло страдать его самолюбие. Он не любил своей жены, да и когда он мог ее полюбить? Ему нравилась другая женщина, которой он отдавал и свои досуги, и свое чувство, и отцовские деньги, – все это так, это он понимал отлично, – одного только не мог и не хотел он понять, как смела та, которая путем насилия стала его женой, броситься в объятия к его брату и забыть, что и ее душа, и ее тело принадлежит по праву только ему одному, законному мужу?

Этого он не хотел понимать и весь дрожал от ненависти и жажды мести.

Липа с Сергеем вышли из беседки и прошли мимо куста, за которым бесновался оскорбленный супруг.

– Ведь ты моя, Липа? Да? – донеслось до Ивана.

– Навек, мой дорогой… Что бы с нами ни случилось, я твоя на жизнь и смерть!

Слова жены, словно раскаленные иглы, впились в грудь Ивана.

– Подлая… тварь! – заскрежетал он. – Хорошо! Посмотрю я, как ты запоешь завтра у папаши!.. Мы с тобой и с твоим негодяем Сережкой своим судом расправимся!..

Он вышел из-за куста, сел на скамейку и схватил руками голову. Он плакал.

– Папаша! Что вы со мной сделали? На позор… на пагубу мою женили… за что? За что?..

И глухие рыдания Ивана понеслись по заснувшему аршиновскому саду, как живой протест родительскому произволу и насилию…

* * *

Солнце давно уже взошло и наполнило сад и теплом, и светом. Громко чирикали воробьи, стаями прыгая по дорожкам и с шумом взлетая на ветки кустов и деревьев; плакала пеночка, встревоженная тихо кравшеюся по кустам кошкой, лукаво жмурившей серые глазки, загоравшиеся при виде добычи хищническим огнем; в прозрачных водах пруда весело плескались караси, отыскивая себе корм в берегах, густо поросших сочною травой.

Иван очнулся.

Он всю ночь до утра просидел на скамейке, обдумывая свое положение, и пришел в себя только тогда, когда солнце сильно стало припекать его открытую голову.

Он прищурился на солнце, вздохнул и, отыскав свою фуражку, отправился прямо к отцу.

Афанасий Иванович молился в своем кабинете. Он клал земные поклоны за поклонами, поминая в своих молитвах всех сродников, до троюродного племянника включительно, и, услыхав стук в дверь, остановился на какой-то рабе Божией Секлетинье.

Увидав Ивана, он моментально из благочестивого настроения перешел в мрачное и, сжав кулаки и сдвинув брови, шагнул к сыну.

– Папаша! – проговорил тот, покорно склоняя голову. – За что?.. Зачем вы меня женили?

Афанасий Иванович остановился и презрительным взглядом окинул сына.

– А затем, идол, чтобы ты остепенился! – ответил он, опуская руки. – Да, видно, горбатого одна могила исправит.

– Папаша!..

– Заладил одно, как сорока: «Папаша да папаша…» Ну, папаша, а дальше что?

– А дальше то-с, что я несчастный человек на свете, – проговорил Иван дрожащим голосом. – Какой я муж?

– Действительно, – усмехнулся Афанасий Иванович, – муж незавидный. В первую же ночь после брака из дому пропал… Я о таких мужьях и в сказках не слыхивал. Бегали мужья от злых жен – это верно, да только не в первый же день после свадьбы. Такого беспутного мужа, как ты, Иван, ни в каких заграницах не найдешь.

– А почему я сбежал, как вы полагаете, папаша? – шагнул вперед Иван.

Афанасий Иванович озадачился.

– То есть как отчего? Запил, оттого и сбежал.

– Это напраслина, папаша. Просто от стыда-с.

– От стыда? – нахмурился Аршинов. – Это еще что за новости?

– Не пустила меня Липка-то, заперла спальню и говорит: покойной ночи-с! Каково это мне было, папаша?

Афанасий Иванович посмотрел на сына и раскатился хохотом, упав в кресло.

– Ах, дурак, дурак! Ха-ха-ха! Ах ты, вахлак, вахлак! Ха-ха-ха!

– Конечно, я дурак, папаша, что послушался вас и женился на Липке, – обидчиво проговорил Иван, – потому что на такой девушке ни один порядочный человек жениться бы не стал.

– Ну, об этом ты судить правильно не можешь, потому и за тебя, дурака, не всякая тоже порядочная барышня пошла бы, ты скажи спасибо, что и эту-то уломали.

– И спасибо даже говорить не за что, вот что-с! – с озлоблением перебил тот.

– Иван!

– Не за что-с! Сережкину полюбовницу вы мне в жены подсунули, так это не стоит благодарности.

– Иван! Ты говори, да не заговаривайся. Слышишь? Я тебе жену выбирал, я, Афанасий Аршинов, и выбирал жену родному своему сыну, Иван, ты этого не забывай, а что Аршинов выбрал, значит, добре и гожо, в полюбовницах она ничьих не была, а что ежели тянули они канитель насчет книжек да ученых разговоров, так это тебе, дураку, известно было и сути не составляет.

– Хорошо-с. А что вы, папаша, мне ответите, когда я вам скажу, что моя жена нынче ночь дома не ночевала?

Аршинов стукнул по столу кулаком и крикнул:

– Липа не ночевала? Иван, ты врешь!..

– Провалиться мне в тартарары, ежели вру, папаша! В саду с Сережкой их поймал, в беседке, всю ночь, проклятые, целовались да надо мною насмехались!

– Иван! Ты врешь? – громовым голосом повторил старик, приподнимаясь с кресел.

– Папаша! Ужли я об двух головах и стану врать да на себя позор брать? Да ежели бы у меня вас на свете в живых не было, так я бы про это матери родной не сказал, из-за угла бы их, может, укокошил, а никому бы не сказал!

Старик побледнел и, подойдя к сыну, схватил его за руки.

– И… ты видел их? – шепотом проговорил он. – Своими глазами видел?

– Господи! И голоса их, и все такое прочее. Я думал сперва на садовника, слышу – целуются, садовник, думаю, – бессвязно передавал Иван отцу, – подошел к беседке, слышу, Липка с Сережкой целуются да меня с вами на все корки честят!

– Меня-а? – трясясь, переспросил Аршинов.

– Вас, папаша! «Какой, – говорят, – это родитель, – аспид!» – со злорадством проговорил Иван.

Аршинов отбросил в сторону Ивана и забегал по кабинету, ероша волоса и сжимая кулаки.

– Вот как-с! – шипел