Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

Она узнала Арину Петровну, которая, вздыхая из глубины души, стояла на коленях перед образами и клала земные поклоны.

Липа торопливо затворила дверь и бросилась направо.

– Молится… а я… я и молиться не могу! – шептала она, сбегая с лестницы. – Его только видеть, его хочу видеть, а там хоть в воду, хоть в петлю, мне все равно!

Через минуту Липа очутилась в саду и, едва сдерживая биение сердца, пробежала несколько шагов; что-то хрустнуло, какая-то птичка жалобно чирикнула и, шурша крылышками, перелетела на другую ветку.

Липа остановилась. Ей стало страшно этой непроглядной темноты аллеи и этих ночных звуков, наполнявших сад.

– Сережа! – чуть слышно проговорила она, пугаясь собственного голоса.

Невдалеке от Липы поднялось что-то черное и направилось к ней.

Она хотела крикнуть, бежать, звать на помощь и не могла: ее обняли чьи-то руки, и кто-то шептал нежно, наклонясь над ее головкой:

– Липа! Голубка моя! Что они с нами сделали?

* * *

Одно обстоятельство помешало Ивану проспать до утра. Любимому коту аршиновского дома Турке, прозванному так за его непомерно длинные усы и свирепое выражение темносерых глаз, в эту ночь не поспалось: выспался ли он днем на коленях у Арины Петровны, или по каким-либо другим более уважительным причинам, только Турка, позевав бесплодно с полчаса, пустился обходить дозором апартаменты аршиновского дома. Путешествуя по комнатам, он подошел к отделению молодых и, увидав отворенную дверь, вошел в гостиную, где спал Иван, баловавший Турку всякими сладкими кусочками чуть ли не больше всех.

Турка обнюхал Ивана и, узнав в нем своего кормильца, без дальних размышлений прыгнул ему прямо на грудь и, мурлыкая лучшие песенки из кошачьего репертуара, принялся своими усами вытирать усы Ивана.

Иван долго сносил кошачьи ласки, но, наконец, когда Турка заехал ему в рот правым ухом, не выдержал, поперхнулся и закашлялся.

– Пшел! Ну тебя! – пробормотал он. – Надоел ты мне со своими поцелуями!

Турка мурлыкал и поехал к Ивану в рот левым ухом.

Иван, чуть не подавившись, сбросил инстинктивно с груди кота и сел на диван.

– Ну тебя… ду-урак! Тьфу! – Он поковырял пальцами в глазах, встряхнул несколько раз головой и пришел в себя. – Ужли до ночи проспал? Вот так бенефис! – проговорил он, направляясь ощупью к столу. – Где тут спички были?.. Ловко, однако, отморфеил… полночь, поди, теперь… Фу!.. Где же спички?

Иван стал шарить по столам, стульям и окнам.

– Шут знает, куда они девались… Это штуки Липки… ей-богу, ее штуки… дескать, поищет, не найдет и опять спать завалится… все спички припрятала. И плевать, спичек, положим, я не найду, ну только и спать не лягу, не желаю-с! Олимпиада Сергеевна, вы спите? И опять на крючке двери?.. А может, не спит… вдруг это, как я, спала, спала да и выспалась…

Иван подошел к дверям спальни Липы и нажал ручку дверного замка.

Дверь отворилась.

– Не спит! – прошептал он. – Эх, темно! Причесаться бы надо и вообще себя в надлежащий вид привести, ну да авось не взыщет. Коли не заперлась, значит, взысканий строгих не будет.

Иван кашлянул и крикнул в дверь:

– Липа! Липочка! Олимпиада Сергеевна! Спит! Заснула! А то и притворяется, бабы на этот счет гоги и магоги: подойдешь, поцелуешь, а она сичас тебе изумление: ах, это ты, зачем ты меня разбудил? Посмотрим, притворяется или не притворяется.

Иван вошел в спальню, освещенную двумя лампадами, и осмотрелся.

– Фью! – свистнул он, разводя в изумлении руками. – Тю-тю! Волки, должно, Липку ободрали как липку! – скаламбурил он и заглянул под кровать.

XXIII

«И я тоже хорош! – подумал Иван. – Для какого рожна она спрячется под кровать? Меня она не боится, да и никого она не боится!.. Уж ежели папаше с дерзостью ответ дает, значит, вполне неустрашимая».

Иван посмотрел на кровать: постель была не смята.

– И не ложилась даже, ловко! Где же она? Липа! Липочка! Нету!

Иван сел в низенькое кресло, стоявшее у окна, и тряхнул несколько раз головой, из которой не совсем еще вышел хмель.

«В саду нешто гуляет? – подумал он, высовываясь из окна. – Неподходящее дело, и темно, и поздно… батюшки мои, да куда же жена девалась? Не у мамаши ли сидит? И это весьма невероятно: мамаша с девяти часов заваливается на боковую».

Иван закурил папироску, выпил залпом стакан воды и, осмотрев все углы спальни, погрузился в раздумье.

Свежий ночной ветерок влетел в окошко, окатил прохладною волной Ивана и заиграл складками кружевного полога Липы.

«Да чего я думаю? – словно осенило Ивана. – Больше, как к отцу с матерью, Липке деваться некуда… к ним уехала! Ей-богу, к ним!.. Сережку тут принесло, я пропал, ну, и уехала! Теперь это как дважды два – четыре, удрала. Может, даже и мамаше не сказалась, уехала: такие отчаянные, как она, на всякую штуку способны… Вот не было печали, так черти накачали… главное, сичас папаша… он этого страму не вынесет: молодая из дому сбежала!.. Убьет меня, ей-ей, убьет! „Из-за твоего поведения, – скажет, – сбежала../' Эх, папаша, папаша!.. Вот она, жисть-то наша: не женился – били, и женился – будут бить. А за что-с? Она, вон, от меня на замок, а папаше это неизвестно… ее бы за такие фокусы за косы следовало, а не меня колошматить… Завтра же все папаше скажу, пущай бьет, но я все ему выскажу!.. Женил тоже, шут знает на ком, на недотроге какой! Кошка какая-то дикая; ты ее только погладить собираешься, а она от тебя за версту. Тьфу!»

Иван зажег свечку, привел в порядок свой туалет и развалился снова на диване.

«А завтра от папаши здорово на орехи попадет! – размышлял он, затягиваясь папироской. – Места живого не оставит! „Ты, скажет, жены своей уберечь не мог, к родителям своим ушла и меня острамила, меня, Аршинова!.. Убить тебя, подлеца, за это мало!“ Не уехать ли? Сперва к Пашке поеду, а завтра утречком к Алеевым: дескать, пожалуйте супругу для водворения на место жительства… Все-таки папаша увидит, что я стараюсь об семейной жизни… может, даже увечье через это отложит, а то действительно нехорошо: жена у своих, а муж у своих. Полный раскол! Право, уеду!»

Иван сел и закурил новую папиросу.

«Пашка-то как