Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

Липа холодно поздоровалась со стариками и села на придвинутый ей Подворотневым стул.

– А где же Ваня, Липушка? – спросила свекровь, посматривая на дверь.

– Ивана Афанасьевича нет дома, мамаша, – ответила та, спокойно помешивая ложечкой чай.

– В город, значит, уехал?

– Право, не знаю. Если есть дела ночью в городе, значит, в город уехал.

– Как ночью? Это что за новости? – поднял голову Афанасий Иванович.

– Он уехал вчера и до сих пор не возвращался, – ответила Липа, пристально смотря на старика.

Аршинов нахмурился и встал со стула.

– Может, произошло меж вами что? – спросил он, опуская глаза под пристальным взглядом Липы.

– Между нами? Ровно ничего.

– Не может этого быть, не верю я, чтоб Иван так, ни с того ни с сего, ночью от молодой жены сбежал… какая ни есть, а причина была.

– Что это, допрос, Афанасий Иванович? – резко спросила Липа, отодвигая чашку.

Аршинов в смущении опустился на стул и исподлобья посмотрел на сноху.

– Не допрос, а… думаю так, что Иван безо всякой причины не мог загулять… ты… вы, как полагаете, вообще? Я вашего мнения спрашиваю, – пробормотал Афанасий Иванович, спуская суровый тон.

– Это совсем другое дело. По моему мнению, ему скучно стало в одиночестве.

– В одиночестве? А ты… а вы где же были?

– Я? Спала в своей спальне.

– Так вот-с как, понимаю-с! Заместо ласки-то, вы от мужа дверь на крючок, по-ученому… Очень хорошо-с! Скоро же вы изволили забыть, ученая барынька, что вы с Иваном венчаны!

– На это, Афанасий Иванович, я вам скажу одно: хотя мы и венчаны, а друг другу все-таки чужие! – проговорила Липа, приподнимаясь со стула.

– Это почему же-с? – спросил озадаченный Аршинов.

– Вы лучше меня должны знать, почему, и разговаривать больше я с вами об этом не стану… Мерси за чай, – поклонилась она свекрови и вышла из столовой.

Старик побагровел и ударил кулаком по столу так, что все чашки запрыгали.

– Каково зелье, а? – задыхаясь от злости, кричал Афанасий Иванович, обращаясь то к жене, скорбно поникшей головой, то к громко вздыхавшему Подворотневу. – Ну, врешь, погоди, я тебе подожму хвост, ученая дрянь! Я из тебя и дров, и лучины наколю. У меня через месяц шелковая станешь, завтра же позову твоего дуралея-отца и прикажу при себе научить тебя уму-разуму. Венчанные да чужие! Нет, откуда только слов таких богопротивных нахватаются? Ученье свет, говорят. Какой уж это свет, ежели муж от жены на распутную дорогу бежит?.. Ты что скажешь, а? – остановился он перед Подворотневым.

– Оно, конечно, во всех отношениях-с, нехорошо, а вины Олимпиады Сергеевны в этом я не вижу.

– Иван, значит, виноват? – усмехнулся Аршинов.

– И Иван Афанасьевич не виновен, а виновны, сударь мой, в этом те, которые, не желая, чтобы их ндраву препятствовали, соединили, во всех отношениях, чуждые друг другу существа.

– Я, значит, виноват? Так, что ли?

– И вы-с, и другие, – проговорил, возвышая голос, Подворотнев. – И вот вам плоды-с, горькие плоды, Афанасий Иванович, и дай бог, чтоб они, во всех отношениях, еще горше не были-с. Забыли вы слова поэта нашего: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань», да-с! А вы запрягли-с. Посмотрим, как они эту телегу повезут-с.

– Тьфу! И я-то хорош, совсем из ума вон, что ты такой же умалишенный, как и Сергей с Олимпиадой!

– Говорила и я тебе, Афанасий Иванович, со слезами умоляла, – заговорила Аршинова, – не хотел ты никого слушать, ндрав свой показал, ну, вот теперь и казнись, на ихнюю жизнь глядючи. На второй же день брака сын кутить бежит, что ж дальше-то будет, спрошу я тебя? Не на радость эту свадьбу сыграли.

– Замолчи! Не серди ты меня лучше!

– Меня же ты спрашиваешь, я ответ и даю по своему глупому разуму. Горд ты, Афанасий Иванович, самонравен, ну, вот теперь за свою гордость и платись.

– Молчать! – бешено затопал ногами Аршинов. – Что я сделал – мое дело и каяться в этом никогда не стану. Слышишь? А Липку я смирю, не я буду Афанасий Аршинов, ежели она у меня не станет жить так, как я хочу. Получше которых и поумнее смирял, а эту девчонку беспутную я в бараний рог согну. Слышите? Так ей и скажите.

Аршинов гневно посмотрел на жену с Подворотневым и вышел, хлопнув дверью.

Аршинова заплакала. Подворотнев подошел к бедной матери, пожал ей руку и вздохнул глубоко.

– Мужайтесь, Арина Петровна! – проговорил он дрогнувшим голосом. – Это еще с полгоря: настоящее горе впереди… и слез ваших не хватит, чтоб это горе выплакать, и сердце ваше истерзается скорбию лютою, а ничем вы пособить не возможете… Судьба! Во всех отношениях, судьба злосчастная!

Подворотнев еще раз с участием пожал руки у разрыдавшейся Арины Петровны и, смахнув катившиеся из глаз слезинки, прошел прямо к Сергею.

Сергей возился около чемоданчика, укладывая в него свое имущество.

– Сереженька, да вы бы хоть чайку-то напились! – заговорил Подворотнев, следя за работой Сергея. – Нехорошо так-то, во всех отношениях… ей-ей, нехорошо… вторые сутки не ест, не пьет…

– Неправда, Аркадий Зиновьич, я обедал вчера…

– Видел я, как вы обедали, ни до чего почти и не дотронулись… путь вам предстоит далекий, тощать не приходится.

– Аппетита никакого нет… Садитесь, что же вы стоите?

Подворотнев осторожно сложил со стула разложенное платье на стол и сел.

– Месяца два, поди, с вами не увидимся, – заговорил Подворотнев.

– Вероятно, – ответил Сергей, выпрямляясь. – Кажется, все… ах да… две-три книжонки на всякий случай положить надо… ну, да это после… устал!..

Сергей сел к столу и закрыл глаза. Подворотнев покачал головой.

– Э-эх, люди, люди!.. Когда же вы людьми-то настоящими станете? – раздумывая, проговорил он, глядя на бледное, исхудавшее лицо Сергея.

– Никогда, Аркадий Зиновьич. Слишком много в этих людях зверья сидит, – ответил Сергей, открывая глаза.

– Зверья-с? Это еще слава богу было бы, ежели бы в них одно зверье сидело, а то нечто и похуже в людях посиживает, Сереженька. Укажите вы мне такого зверя, который бы свое родное детище кусал да калечил. Нету такого зверя,