Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– А я, значит, не заслуживаю? – насмешливо перебил сына Аршинов. – Так, что ли?

– Заслуживаете вы его или нет, это вопрос другой, – усмехнулся Сергей, – но что я вас уважал до сих пор, вы могли видеть это из всех моих действий и поступков.

– Хорошо, хорошо. Я тебе верю, что ты меня уважаешь и почитаешь, но я все-таки недоволен, что ты самовластно распоряжаешься своими действиями. Если отец приказал тебе быть на фабрике, значит, обязан оставаться на ней до моего распоряжения. Ты бросил фабрику, бросил дело, которое тебе поручил отец.

– Папаша, когда я был ребенком, я очень любил играть в прятки. Теперь я уже не ребенок, да и вы, надеюсь, не за такого уже меня глупца считаете, чтобы я мог поверить вашим словам. Фабрика была и до меня, управляли ею и без меня, при чем же тут громкие фразы: «Бросил дело, оставил фабрику»? Вы послали меня отвезти деньги; отвозили деньги и братья, и артельщики, отвез и я. Если я и не уехал с фабрики тотчас же, так это только потому, что я услыхал о готовившемся бунте, подавить который я считал своим нравственным долгом.

– Я писал тебе, кажется, что намерен переменить директора.

– В эту перемену я не верю теперь. Да если б вы и в самом деле хотели переменить директора, мне все равно там делать было нечего. Бунт прекращен. Фабричные удовлетворены, то есть, другими словами говоря, остановившееся колесо снова пущено в ход. Я вас спрашиваю: кому и для чего нужно было мое присутствие на фабрике? Нет, папаша, если кто из нас и должен требовать отчета, так это скорее я, чем вы.

– Ты?

– Я! – Голос у Сергея дрогнул, и лицо стало бледнее прежнего. – Я вас спрашиваю не как отца, потому что отец может ошибиться, отдавая свои симпатии другому сыну, я вас спрашиваю как честного человека. Надеюсь, вы считаете себя таким? За что вы разбили мою жизнь?

Афанасий Иванович повернулся на кресле и опустил глаза.

– Вы знали, что я люблю Липу. Вы знали также, что и Липа любит меня. За что вы погубили счастье двух людей, из которых один все-таки ваш сын, родной сын?

– Все это книжки, глупости. Я тебе приготовил другую партию.

– Напрасно. Партий я даже и для родного отца делать не стану.

– Вот как! Посмотрим! – покраснел Аршинов до затылка.

– Увидите. Я любил и люблю одну только Липу и любить другую, давать ей свое имя считаю и низостью, и подлостью.

– О Липе ты, Сергей, теперь позабудь. Она – жена другого, следовательно, твои любви ни к чему не поведут.

– Вы думаете? Неужели вы воображаете, что если подлым обманом заставили Липу выйти замуж, а меня продержать на фабрике, так всему и конец?

– Обманом? – стукнул кулаком по столу Аршинов. – Кто говорил, что она вышла за Ивана обманом?

– Я говорю, папаша… Хотите, пойдемте сейчас к ней и спросим: как она решилась, любя другого, выйти замуж за вашего пьяницу Ивана?

– Довольно, Сергей, все твои глупости переслушивать я не намерен.

– Ваша воля.

– Ну да, моя. Это дело конченое и венцом покрытое. Понял? И я тебе приказываю это забыть навсегда. Худ ли, хорош ли Иван, он все-таки законный муж Липы, и ты должен это у себя зарубить на носу. Невест и без Липы на свете много.

– Я в этом не сомневаюсь.

– Ну, значит, и забудь все свои глупые романцы. Слышишь? А ежели ты дозволишь себе прежние выходки к Липе – в двадцать четыре часа выгоню из дома за ворота. И за сына считать не стану, потому дети, которые мою волю переступают, для меня чужие до гроба. Понял, Сергей?

Сергей молчал.

Афанасий Иванович поднялся со стула, подошел к двери и остановился.

«Кажется, я ему все сказал, – подумал он, почесывая затылок, – должен смириться».

– Папаша! – остановил Сергей отца.

– Ну?

– Мне тяжело быть здесь. Если вы любили когда-нибудь, вы поймете мои муки… Совершилось подлое дело, бессовестное и безнравственное дело. Кто виноват в этом – я искать не стану, да и легче мне от этого не будет нисколько.

– Безнравственного в браке я ничего не вижу.

– Мы никогда не поймем друг друга, папаша, и поэтому спорить с вами у меня нет ни малейшей охоты. Я прошу только вас удалить меня куда-нибудь.

– Удалить? – пожал плечами Афанасий Иванович. – Куда же? Оно, конечно, на первое время даже лучше будет, ежели ты уедешь отсюда… Куда ты хочешь?

– Да куда же больше, как не на фабрику?

– На фабрику? Нет, брат, на фабрике твое житье мне очень убыточно, а вот что лучше, поезжай-ка ты в Ильинскую ярмарку; раненько немножко, ну, да сперва поезжай в Киев, угодникам помолишься и себя проветришь, авось и забудешь свои романцы.

– С удовольствием поеду, мне все равно, куда ни ехать, только скорее, как можно скорее вон из Москвы.

– Передай свои дела Анисимову и поезжай… Когда думаешь уехать?

– Дня через два, через три.

– И отлично. Это умно! – похвалил Сергея Афанасий Иванович. – Да вот что еще, не показывай ты виду, что промежду вас с Липой прежде происходило.

– Между нами ничего не было.

– А люди, вон, говорят… вчера на балу Ивана одними надсмешками доели… Обедать приходи… Придешь?

– Не знаю. Если смогу – приду.

Афанасий Иванович посмотрел еще раз на сына и, вздохнув облегченным сердцем, спустился вниз.

Молодые отправились с визитами. Иван ежился в карете, как виноватый школьник, и вздыхал. Липа смотрела бесцельно в окно и молчала.

Да и что ей было говорить с мужем, который ей стал и гадок, и противен с той минуты, как она увидала на паперти обезумевшего Сергея?

Она поняла все и поклялась мстить разрушителям ее счастия. Как и чем, она и сама не знала, но надеялась, что ненависть, которая глубоко залегла в ее душе, поможет найти ей способы мести.

После трех, четырех визитов Иван развеселился. У тестя он поправил свою больную голову настолько, что, уезжая от них, решился заговорить с Липой.

Липа упорно молчала.

– Может, ты… может, вы… обижаетесь, что я такое вдруг свинство? – говорил он, стараясь заглянуть в