Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Старая истина, Аркадий Зиновьич…

– Может, и старая, но очень уж грустная, во всех отношениях… за людей страшно становится. Созданы они по образу и подобию Божию, а деяния совершают сатанинские… Я так думаю, Сереженька, это оттого происходит, что люди Бога своего утратили… Прежде в душе-то их алтарь божественный сиял, добродетелью изукрашенный, а теперь в этой душонке одна мерзость запустения гнездится… Алтарь Божий разрушили и воздвигли трон гордости и тщеславию… и чем дальше, тем хуже будет, во всех отношениях. Отцы ожесточают своих детей, а те ожесточают внуков…

– Нас тогда уже не будет, добрый мой философ, – улыбнулся Сергей невольно.

– И хорошо, что нас не будет… мы бы этакого позора душевного пережить не могли, удавились бы на первой перекладинке, лишь бы сраму и поношения человеческому достоинству не видать. Правду я говорю, Сереженька?

– Святую. Отец уехал в город, не знаете?

– Уехал. Рассвирепевшим уехал, во всех отношениях.

Сергей вопросительно посмотрел на Подворотнева.

– Мы его с вашей мамашенькой не по шерсти погладили, ну и ощетинился гордынею… Бог с ним, за все, за все воздастся ему сторицею, а вышло сие, голубь мой, из-за Липушки.

– Из-за Липы? – насторожился Сергей.

– Собственно говоря, из-за Ивана Афанасьича, во всех отношениях. Он какую же вдруг вчера пулю отлил, Иван Афанасьич наш-то достолюбезный… Олимпиада-то Сергеевна почивать легли, а он, во всех отношениях, кутить удрал.

– Вот как! Скоро же ему надоела жена! – усмехнулся Сергей.

– Надоесть-то она вряд ли ему надоела, Сереженька, а вот, что Олимпиада Сергеевна его видеть не может, так это, во всех отношениях, верно, она и папаше вашему так высказать изволила: «Хоть и венчаны мы, – говорит, – а друг другу завсегда будем чужие…»

– Так и должно быть. Неужели отец другого ответа от нее ждал?

– Надо полагать, другого, во всех отношениях. Страшно раскипятился на слова Олимпиады Сергевны… посинел даже весь, я так и думал, что его кондрашка хватит… Обещал ее уму-разуму поучить да заставить силой мужа ласкать да миловать.

Сергей задрожал как в лихорадке.

– Они на все способны, положительно на все! – проговорил он, с отчаянием схватываясь за голову. – Или пьяницу из нее сделают, или до сумасшедшего дома доведут, Аркадий Зиновьич, дорогой мой, где же конец этой дикой тирании и разнузданного произвола?

– Его же царствия не будет конца! – качнул головой Подворотнев. – Дикость, грубость, невежество тщеславное, пьянство беспросыпное, произвол и насилие – вот наши замоскворецкие заповеди, кои мы исповедуем во вся дни живота нашего.

– Мне нужно видеть Липу, и во что бы то ни стало я увижу ее! – вскочил Сергей и забегал нервной походкой по комнате. – Аркадий Зиновьич! Дорогой мой друг! Вы не осудите меня…

– За что же-с?

– Что я хочу видеть Липу и говорить с ней; ее подлым образом отняли у меня, заставили выйти за нелюбимого человека, мы оба страдаем, мы оба – жертвы насилия и произвола, неужели же мы не имеем права бросить вызов в лицо нашим палачам?

– Имеете право, Сереженька, – приподнялся Подворотнев, – во всех отношениях, имеете, но не поздно ли, голубь мой?

– Лучше поздно, чем никогда. Да, я должен видеть Липу, говорить с ней, а затем… почем я знаю, что будет затем? Я не хочу знать, совсем не хочу, я хочу только ее видеть, и больше ничего. Я прошу вас об одном, как лучшего своего друга, не осудите меня! Что будет, я не знаю, но если что случится, меня осудит весь свет, то есть все наше промозглое и протухшее Замоскворечье. Если и вы отвернетесь от вашего Сергея, у меня не будет ни одного человека в мире, который протянул бы мне руку.

– Я обе вперед протягиваю вам, Сереженька, во всех отношениях, протягиваю! Голубь мой, да неужели вы думали, что Подворотнев когда-нибудь, хоть на минуту, усумнится в вас? Много я видел в своей жизни и радости, и горя, но горя больше, а кто много горя видел, никогда и ни в кого, Сереженька, камнем, как бы чист этот камень ни был, не кинет.

Сергей бросился на шею к старику и горячо его обнял.

Подворотнев прослезился, поцеловал в лоб Сергея и засуетился.

– Ну, укладывайся тут, голубь, а мне идти пора, к отцу Досифею обещался в Донской сегодня… Такой праведной жизни, во всех отношениях, я и не видывал… аскет отец Досифей, но любвеобилен до чего – я вам и рассказать не умею; крест последний с себя снимет, но нуждающегося нужды удовлетворит. До свидания, голубь мой!

Подворотнев вышел, и через несколько минут его сухощавая фигура, вооруженная палкой, замелькала по переулку.

* * *

Иван вернулся домой около вечерен. Он подъехал на лихаче к воротам, швырнул ему скомканную бумажку и нетвердыми шагами направился к парадному крыльцу.

Его встретила горничная, широко растворившая двери.

Иван остановился и уставился на горничную, улыбаясь добродушной улыбкой захмелевшего человека.

Он хотел что-то спросить у горничной и никак не мог вспомнить, что именно хотел он спросить у ней. В голове у него гудела цыганская хоровая песня: «Мы живем среди полей и лесов дремучих», а с языка слетали только односложные звуки.

– Пьян… Жестоко пьян! – сообразил он, сбрасывая с головы фуражку. – Пашка! Пашка! – выкрикнул вдруг он.

– Никогда я, Иван Афанасьич, в Пашках не была, – сочла за нужное обидеться горничная.

– Не тебя я зову, ну тебя к лешему!.. Веди!

Горничная подхватила под правую руку Ивана, потащила его кверху.

– Что это я хотел ее спросить? – думал он, с трудом поднимая ноги на ступеньки. – Да! Вспомнил! Жена… Лип… Липа дома?

– Дома-с, будьте покойны! – фыркнула та, доставляя Ивана в его гостиную.

– Ты чего это? – обиделся Иван. – Во-он! Вон, тебе говорят!

Горничная скрылась.

Иван постоял на месте, раскачиваясь во все стороны, и сел на диванчик, на котором лежали подушка и его халат.

– Приготовлено! – проговорил он, косясь на подушку с халатом. – Мерси-с! Липка, мерси!.. Не слышит… Мерси! – крикнул он по направлению спальни Липы. – Понимаете? Мерси! «За-а-целуй менэ до смэрти, – затянул он, фальшивя и размахивая руками, – от тебэ