Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

Липа остановилась.

– А Сережу ты не видала нонче?

Липа покраснела и затем мгновенно побледнела.

– Где же я его могу видеть, мамаша? – с усилием проговорила она.

– И я тоже, из ума вон, что ему не до тебя, в дорогу собирается. Проститься с ним можешь, это ничего, а так, Липушка, не видайся, разговоры пойдут да пересуды, и сама после не рада будешь. Что было, то прошло, не надо только случая давать для сплетен.

– Вы напрасно опасаетесь за меня, я не боюсь никаких сплетен.

– Известно, Липушка, ежели кто за собой ничего не знает, так тому и бояться нечего, я это для Вани прошу. Озорников много в городе, и ничего нет, а начнут в глаза смеяться. Берегись, родная, для Вани это нехорошо будет, а то бы я… Иди, уж иди! Вдруг проснется, а тебя нет! Христос с тобой! – И Арина Петровна стала крестить удалявшуюся Липу.

В шесть часов приехал из города Афанасий Иванович и, сурово поздоровавшись с женой, велел подавать самовар в беседку.

К чаю пришла Арина Петровна и Андрей с женой.

– А где же… остальные? – спросил Афанасий Иванович у жены.

– Это ты про Аркадия Зиновьича, Афанасий Иванович? – заерзала на стуле Арина Петровна. – Так он еще домой не вернулся… как пошел давеча в Донской, так до сей поры и нет…

– А… эта… наша ученая барыня? – язвительно скосил рот Аршинов.

– Какая, Афанасий Иванович, ученая барыня? Нету словно бы у нас такой…

– А ты камедь-то собачью не ломай, когда с тобой муж разговаривает! – крикнул на нее Аршинов. – Про молодую я спрашиваю, ежели ты моих слов не понимаешь…

– Липушка? А она, Афанасий Иваныч, у себя…

– Не желает, значит, с нами компании делить! Низки мы для ее учености! – иронически проговорил он, посматривая на Андрея.

Андрей усмехнулся одобрительно и нагнулся над стаканом.

– Напрасно, Афанасий Иванович, ты Липушку обижаешь! – заступилась горячо Арина Петровна. – Не гнушается она, а около мужа сидит… вот что!

– Возле мужа? Иван, значит, дома?

– Ка… кажется, приехал! – сконфузилась проговорившаяся старуха. – Приехал… слышала я, что приехал…

– Позвать его сюды!

– Спит он, Афанасий Иванович… завтрева уж увидишь, ежели что нужно…

– Вели разбудить… я с ним поговорю теперича на просторе…

– Липушка просила не будить, Афанасий Иванович… нарочно для этого ко мне приходила… «Попросите, говорит, папашеньку, чтоб Ваню до завтрева не тревожили, потому нехорошо он себя чувствовал и лег спать…»

Аршинов пристально посмотрел на жену и покачал головой.

– Чудно что-то, Петровна! Уж не перепутала ли ты своей пустой головой? Из одной печи и разные вдруг речи. Утром твоя Липушка мне заявила, что она хоть и венчана, а мужу чужая, а сичас так об этом муже заботиться начинает, что разбудить его никому не позволяет… Андрей, чудно ведь?

– Действительно, папаша, диковина большая! – согласился тот, улыбаясь так, чтоб этой улыбки не видала мать.

– И что ты, Андрей, непутевое городишь? – оборвала Арина Петровна. – Мало ли, что жена о муже и муж о жене скажет: всякое лыко в строку ставить не приходится… Да у тебя с женой рази никаких неприятностей не было?

– Я вообще, мамаша, я ничего, – ответил Андрей, выливая чай из стакана на блюдечко.

– И вообще говорить про брата родного не след… Грех это, Андрей, большой грех!

– Ну, довольно! – остановил жену Аршинов. – Высказала свое и достаточно.

Старик заговорил с сыном совершенно о постороннем предмете и затем, отказавшись от ужина, прошелся по саду, поговорил с садовником об яблонях, на которые напал червь, и прошел в свой кабинет.

Долго прислушивалась Арина Петровна к шагам мужа, раздававшимся в кабинете, и наконец, успокоившись за сына, стала на вечернюю молитву.

Было уже темно, когда Афанасий Иванович, передумав все свои «думы», отправился в отделение Ивана.

Иван продолжал спать, не переменяя позы.

Афанасий Иванович молча посмотрел на распростертую фигуру сына, покачал головой и возвратился в кабинет.

– Не добром это все кончится, – проговорил он, снимая с себя сюртук. – А врет она, врет! – с озлоблением застучал он по ручке дивана, на котором он сел. – Заставлю ее жить по-моему!..

Арина Петровна, молившаяся в спальне, вздрогнула от стука и прислушалась: в кабинете Афанасия Ивановича царила тишина.

Ночь была тихая и теплая. В растворенные окна спальни Липы несся из сада нежный запах резеды и отцветавшего жасмина. Она сидела у окна и, всматриваясь в темную глубь аллей, жадно глотала аромат цветов… С улицы доносились монотонные звуки трещоток ночных сторожей и глухой ленивый лай собак.

– Надо идти! – шептала она, нервно теребя оборку платья. – Что-то мелькнуло… Это Сережа… Ах нет, это куст… А если его там нет? Нет, он там… пора! – И она схватилась рукой за сердце. – Глупо, ужасно глупо, что я так волнуюсь… Бедное сердце, как оно бьется… Я помню, как-то брат поймал птичку в саду, и я ее взяла в руки, у ней тоже билось сердце, как и у меня. Но у птички оно билось от испуга, от страха, а я… разве боюсь кого? Я боюсь только своей совести, но она совершенно спокойна… я иду к брату мужа – это преступление… но разве не преступление было отдать меня за брата человека, которого я люблю больше своей жизни?.. Кто преступнее: я или они?.. Вон опять что-то мелькнуло… Это, наверное, он… надо идти… Сережа! Милый! Я иду к тебе!.. Иду!..

Липа накинула на голову платок, отворила дверь и беззвучными шагами проскользнула мимо спавшего Ивана.

Она прошла две-три комнаты ощупью и остановилась.

Ее била лихорадка.

– Преступница! – шептала она. – Я преступница! И смешно, и грустно, вместе с тем… на третий день свадьбы я иду на свидание к другому…

Что-то скрипнуло. Где-то раздался кашель.

Липа замерла.

«Не вернуться ли? – подумала она, прислоняясь к стене. – Ни за что! Ни за что! – чуть не крикнула она, идя вперед. – А что я скажу, если встретятся мне или Анфиса Ивановна, или Андрей Афанасьевич? Что я скажу им? Не знаю, но скажу ужасное… Тут дверь, кажется? Да!»

Липа отворила дверь и отшатнулась. Мягкие лучи лампады, теплившейся перед иконостасом, ласково скользнули по взволнованному