Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

Липа холодно посмотрела на него.

– Вообще лег, во фраке! – добавил Иван, сокращаясь от холодного взгляда жены.

– Мне положительно все равно, – ответила та, – и напрасно вы извиняетесь.

– Как же не извиняться? Разумеется, это очень неправильно было с моей стороны: молодая жена, и вдруг такой про-феранс. Собственно, я это из-за Сергея, Липочка, смутил он меня появлением. Ручку поцеловать можно?

– Я не люблю, когда у меня целуют руки, да они к тому же и в перчатках.

Иван продолжал говорить на ту же тему, не получая от Липы ответа, и явился домой уже подогретым.

– Ты опять того? – шепнул ему Андрей, смотря на багровые пятна, расплывшиеся по лицу новожена. – Нахлестался?

– Я, братец? Что вы, господь с вами, я только башку поправил.

– Чересчур уже, кажется, поправился.

– А это, братец, оттого, что на старые дрожжи… Сережка дома?

– Дома.

– Братец, как же мне теперь держать себя с ним?

– И трус же ты, Иван! В кабаках дебоширить да на драку лезть ты храбер, а тут – брата боишься: как держал себя, так и держи.

– А вдруг он мне какую-нибудь дрянь скажет или ножом запустит? Он теперь, я думаю, страсть какой обозленный, провели его, как малого ребенка.

– Не бойся. Папаша уж имел с ним разговор, и Сергей дал ему слово никаких скандалов не делать. Да он, кстати, дня через два и уезжает отсюдова.

– На фабрику? Вот это превосходно!

– В ярмарку. Сперва в Киев поедет, а потом в Полтаву.

– Значит, я, братец, теперь могу спокойным быть. Верите ли, всю ночь мне Сережка снился, то с топором, то с пистолетом.

Андрей отвернулся от брата и поспешил в столовую, где уже сидели старики и усаживалась жена Андрея, молодая и Подворотнев…

Позже всех явился Сергей. Он твердыми шагами подошел к Липе и протянул ей руку. Оба они враз взглянули друг на друга, и каждый из них прочел в глазах другого все, что лежало у них на душе и измученном сердце.

В одно мгновение они пережили и былое счастье, и настоящие муки.

Рука Липы была холодна, как лед. Она едва ответила на пожатие руки Сергея и проговорила:

– Благодарю!

«За что она его благодарит! – недоумевал Иван, подсаживаясь к жене. – Сережка ей ни одного слова не сказал…»

Сергей нежно поцеловал мать, поздоровался с женой Андрея и сел за стол, совершенно забыв про Ивана.

«Не поздоровался даже! – мелькнуло у него. – Ах, того и гляди, ножом запустит!.. Ну, это мы еще посмотрим, – храбрился он, наливая себе стакан мадеры. – При папаше тоже не очень себя вольно поведешь!»

Обед прошел, несмотря на шутки старика и Андрея, вяло. Молодая упорно молчала, Сергей смотрел в свою тарелку, только один Иван хохотал каждой шутке отца и брата и усердно опоражнивал бутылки мадеры.

После обеда пили чай в саду.

Сергей отправился с Подворотневым к себе, а молодая, жалуясь на головную боль, ушла в свою спальню.

– Липочка! Душка! – догнал ее Иван в одном из поворотов аллеи. – Может, я… нужен вам… помочь… одеколону, например…

– Совершенно не нужны, оставайтесь с папашей!

– Так-таки и не нужен? – растопырил руки Иван. – Ну, дай ручку… поцеловать…

– И руки не дам… уходите! – резко крикнула она и, обдав Ивана презрительным взглядом, торопливо отправилась в дом.

Иван потряс себя за кончик носа и свистнул:

– Ну, это ты врешь… я с тебя форс-то спущу!

Он посмотрел вслед жены и пошел в беседку, где развеселившийся старик угощался с Андреем ямайским ромом и дребезжащим голосом пел песни.

Иван подсел к рому и забыл про жену.

* * *

Было темно, когда Иван, насвистывая какой-то цыганский романс, вернулся из сада в свое, как он говорил, «новобрачное отделение». Он подошел к двери спальни и попробовал отворить ее: дверь была заперта.

– Вот тебе и клюква! – проговорил он. – Заперлась и спит… Липа! Липочка!.. Душонок!..

Иван постучал в дверь.

– Кто там? – спросила Липа.

– Я… я…

– Что вам угодно?

– Странный вопрос. Отвори двери… кажется, я тоже спать должен…

– Вы спали на диване, а теперь можете спать там же.

– Но, ведь это… как же это так? Это черт знает что такое!

– Можете кричать, можете ругаться, но в свою спальню я вас не пущу… Покойной ночи, Иван Афанасьевич!..

– Вот тебе и жена! – проговорил совершенно ошарашенный Иван. – Липа! Олимпиада Сергеевна!..

Ответа не было.

Иван стучал в дверь, грозил, умолял и в конце концов плюнул.

– Что ж это такое?.. Я папаше пожалуюсь… вот, ей-богу, тоже жену навязали… а все Сережка: пока он здесь, ни ладу, ни складу у нас не будет… Ну, что я могу сделать?.. Не пускает и кончено… Ежели топором дверь взломать, так это на весь дом скандал устроишь!.. Ну, погоди! Собью я с тебя форс, дай только Сережке уехать!

Иван сел на стул, посмотрел на подушку и халат, валявшийся на диване, на туфли, стоявшие под креслом, и вскочил, как ужаленный.

– Шут с вами! Уеду к Пашке! Я не виноват… назло ей уеду!.. И оригинально все-таки… на второй день брака – и вдруг к цыганке! Вот Пашка диву дастся! Глазам не поверит… ей-богу!

И Иван, предвкушая такое удовольствие, захихикал в кулак и, дунув на свечку, на цыпочках вышел из дома…

XXI

На другой день утром Иван, разумеется, домой не явился. Да и зачем? Молодая жена его презирала явно, – он это, несмотря на свою недальновидность, очень хорошо и видел, и чувствовал, а там, вдали от шума городского, его ждали хотя и продажные, но все-таки страстные ласки и горячие поцелуи.

Он пил стаканами вино, гляделся в жгучие очи цыганки и плевал на весь мир, напевая охрипшим от возлияний голосом: «Зацелуй меня до смерти, от тебя и смерть мила!»

Липа, выйдя из своей спальни, не удивилась, не встретив мужа.

Она чувствовала, что после такого оскорбления, какое она нанесла мужу, он должен был или выломать дверь, или уйти из дома вон. Его не было, и Липа, презрительно улыбаясь, сошла прямо в столовую, где старики пили чай с Подворотневым. Андрей уехал в город, а Сергей сидел в своей