Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

Внизу что-то стукнуло. Иван съежился моментально.

– Ужли папаша? – прошептал он и, торопливо захлопнув дверь, повернул ключ в замке. – Бить начнет! Ей-богу, бить начнет! Что ему не бить? Родитель, ну, и кулаки здоровые… Ах, как бьет! Боже мой, как бьет! Бр-р-р! – Иван затряс головою и добрался до диванчика. – Кузнецом ему быть, а… а… а… не родителем! – бормотал Иван, склоняя хмельную голову на руки. – Не уехать ли опять к Пашке? Дьявол! Душу из меня вытянула, огнем всю сожгла. Жги, дьявол, на части режь – слова не пикну! Пашка! Змея! «Лобзай меня, твои лобзанья…» Уеду! Ну их: и жену, и папашу, и братца Андрея, и братца Сергея. Сережка! Враг ты мне до гроба! Иуда ты, Каин и Авель! Уеду! К Пашке уеду! – Иван поднялся с диванчика, сделал два-три шага и, качнувшись, рухнулся в кресло. – Не могу. Проспаться лучше. Просплюсь и того… «Зацелуй меня до смэрти, от тебэ и смерть мила-а».

Иван заплакал. Да и как не плакать? И жена вчера к себе не пустила, и к цыганке сейчас ехать нельзя, обидно!

Иван размазывал руками пьяные слезы, ручьем лившиеся из его опухших глаз, и ругал всех, кто попадался на язык: и жену, и цыганку, и отца, и братьев, и даже извозчика-лихача, который для его удовольствия загонял не одного уже тысячного рысака.

– Все подлецы! Все дрянь! – бормотал он, колотя себя в грудь рукой. – Пашка только… и та дрянь! К Навозову вдруг на колени села… Нет, каково это мне было терпеть? Подрядчик – и на колени, убью! Жена тоже дрянь… Эй, Липка! Ты дома, что ль? Эй! – Он поднялся, подошел к дверям спальни Липы и плюнул. Дверь была заперта. – Липка!.. Жена!.. Спит! – с удивлением проговорил он, добираясь до диванчика. – Это она с огорчения: я уехал, ну, она и… спит! И я спать лягу! Ну их к лешему, все подлецы! Все!

Иван повалился на подушку и минуту спустя захрапел так, что хрустальные подвески на настенных бра вздрагивали от страха и звенели жалобно на всю гостиную. А Липа в это время сидела в своей запертой спальне у окна, выходившего в сад, и, сдвинув брови, следила за полетом ветерка, игравшего вершинами столетних деревьев.

– Липа! – раздалось внизу.

Она вздрогнула, как подстреленная птица, и, оглядевшись кругом, поднялась со стула.

В саду, за кустами жасмина, стоял Сергей.

XXII

Липу охватило волнение.

Она чувствовала, как кровь волной прилила к ее сердцу и, отхлынув, потекла с быстротою молнии по венам и мгновенно залила густою краской ее мертвенно-бледные щеки.

– Сережа, милый, радость моя! – беззвучно шептали ее вздрагивавшие губы. – Он назвал меня Липой, значит, простил меня… Ну, конечно, простил, я это вижу по его глазам…

Она простерла к нему дрожащие руки и заплакала.

– Мне нужно видеть… вас! – долетело до нее из сада. – Завтра я еду и надолго…

Она напряженно слушала шепот Сергея, боясь проронить слово.

– Если хотите… если можете говорить со мной, выходите вечером сюда, когда улягутся все спать! – долетело до нее снова.

– Да, да… я буду! – кивнула она головой, и, заслышав чьи-то голоса, раздававшиеся в саду, отбежала от окна и осторожно выглянула за дверь.

Иван спал блаженным сном, раскинув руки и ноги.

«Он проспит теперь до утра!» – подумала Липа и, заперев за собою двери, отправилась к свекрови.

– А, Липушка, садись, милая! – засуетилась добрая Арина Петровна, читавшая Четьи минеи в своей спальне.

– Не беспокойтесь, мамаша! – остановила ее Липа, усаживая свекровь в кресла. – Я найду себе местечко…

Старуха посмотрела сверх очков на Липу и вздохнула.

– Нету… нашего непутного-то? – спросила она.

– Приехал, мамаша…

– Приехал? – обрадовалась та. – Ну, слава тебе господи! А ты бы, Липушка, попеняла ему… что ж это, всамделе, за моду такую взял? Только женился и провалился… Нехорош приехал-то?

– Разумеется, пьяный! – с презрением проговорила Липа. – Теперь спит.

– Авось проспится до самого-то…

– Едва ли, мамаша… пусть спит…

– Так-то так, Липушка, ишь ты у меня какая жалостливая, – известно, пущай спит, только ведь его Афанасий Иваныч беспременно для учебы подымет…

– Не надо говорить ему, что Иван Афанасьич приехал.

– Рази что не говорить… Так, так… это умно ты придумала, до утра-то и Иван проспится, и с Афанасия Иваныча свирепость слетит… а ежели он пуще осерчает, что Ваня не приехал, что тогда-то, Липушка?

– Если спросит про него Афанасий Иванович, разумеется, скажите, что приехал и лег спать и что я прошу не тревожить его… а если не спросит, и не говорите ничего…

– Так, так… это ты хорошо, Липушка, удумала, а то ведь Афанасий Иваныч изувечит его… При твоей заступе-то, глядишь, гроза мимо и пройдет, а Ване ты попеняй, и я пенять буду, а зла против него не держи: нету еще у него разуму настоящего, Липушка, переменится, вот помяни ты мое слово, к лучшему переменится.

– Для него же это лучше будет, – проронила Липа и встала.

– Идешь, Липушка? – засуетилась снова Арина Петровна. – Посидела бы… скучно, чай, одной-то сидеть?

– Приходится привыкать и к этому, – усмехнулась та.

Старуха потупилась.

– Да, доля наша, бабья, такая, да это, Липушка, пройдет, сдурился Ваня, ну, и… ндрав у него отцовский: что забил в голову, ничем из нее не выколотишь… Посидела бы, Липушка, самовар бы велели наставить да в беседку подать.

– Ничего не хочется, не беспокойтесь, пожалуйста.

– Какое же тут беспокойство, окромя удовольствия, право бы, попили чайку… Ваня там пущай спит, а мы бы в беседке, на чистом воздухе.

– Не могу, мамаша, до свидания.

Старуха проводила Липу до дверей спальни и остановилась.

– А я, Липушка, даже просить тебя хотела, – проговорила Арина Петровна, смотря в сторону. – Не печалься ты очень, что Ваня-то в нехорошем виде нынче; он хороший, добрый, ндрав только отцовский, а то он ничего, всякой девушке пондравиться может. Они все у меня хорошие, благодарю Господа Бога… Да, так ты к себе, Липушка?

– К себе, мамаша.

– Посидела бы, а то иди, может, Ваня-то и