Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Постойте-с! Все это книжные слова, и я их знать не хочу. Не все то хорошо, сударыня, что в книжках прописано. Каким манером вы сделались женой Ивана, – обманным или нет, об этом теперь разговаривать поздно. Вы сичас мужняя жена и должны ответить перед мужем за свое поведение.

– Мой муж молчит, а вам давать отчет я не желаю!

– Ваш муж – мой сын! – привстал Аршинов, опираясь руками о стол. – Моя плоть и кровь, а я – я старший здесь, и я заставлю вас отчет отдать, сударыня! Слышите-с? – как-то прошипел он, колотя кулаком по столу. – Заставлю-с!

У Липы задрожала нижняя губа. Сергей побелел и стиснул зубы.

– Ваш муж обвиняет вас, сударыня.

– Значит, здесь суд? – перебила его Липа.

– Да-с, угадали, суд-с.

– Я не признаю вашего суда! – поднялась Липа. – У мужа с женой судья – один Бог!

– Это там! – вскрикнул Аршинов, поднимая кверху руку. – Там, когда вы предстанете пред судом Всевышнего, а здесь я буду судить вас! Я, сударыня!

– Я вам сказала, что не признаю вашего суда! – твердо проговорила Липа, опускаясь в кресло.

– Заставлю признать-с! Заставлю-с! Срамить и позорить мужа вы умеете, а признавать суд отца мужа не умеете… хорошему же вас книжки учат.

– Папаша! – заговорил Сергей.

– Молчать, щенок! Я говорю с этою дрянью, а не с тобой.

– Оскорблять ее вы не имеете права: она вам чужая.

– Чужая? Ха-ха-ха! Чужая! Иван, кланяйся Сережке в пояс, твоя законная жена тебе чужая… да благодари же, дуралей, братца!

– Я, право, папаша… пожалуй, я поклонюсь, – затоптался в нерешительности Иван. – Только за что же-с, он же у меня жену отбил, и я же ему кланяться должен за это?

– Слышите, сударыня, в чем ваш муж обвиняет вас? Или у вашей учености ушки заложило? Ась? – как-то захлебываясь и ероша волоса на голове, говорил Аршинов. – Да расстегните вы свой роточек-то, удостойте нас, неучей, вашим ответом умным.

– В чем же он обвиняет меня?

– В том-с, что вы любите не его, законного своего мужа, а Сережку.

Липа вспыхнула и, дрожа всем телом, вскочила с кресла.

– Неужели, Афанасий Иванович, для вас новость, что я люблю Сережу? Я любила его, когда была в девушках, люблю теперь и буду любить до последнего моего вздоха, – заговорила она, опираясь на плечо Сергея.

– Очень приятно слышать!

– Ни запираться, ни отпираться я не умею. Мой муж и вы знали раньше, что я люблю его, и если это не нравится моему мужу – вина не моя.

– И это говорит девушка, воспитанная в страхе Божием! Замолчите, бесстыдница! Я стар, я много видел на своем веку всякой мерзости и подлости, и то краснею от ваших распутных слов.

– Я вам говорила и прежде, Афанасий Иванович, что мы не поймем друг друга. Что вам кажется позорным и распутным – я считаю честным и благородным, и наоборот. Скажите, по крайней мере, чего вы хотите от меня?

– Вы даже этого не знаете? Иван, скажи своей жене, чего ты хочешь от нее?

– Я-с?.. Я, папаша, ничего особенного не желаю, обидно только-с. Спал, спал и вдруг – хвать, с Сережкой обнимается…

– Замолчи, дурак! – остановил Ивана старик. – Мы желаем, сударыня, чтобы вы не срамили нашу честную фамилию и жили бы с мужем, как к тому вас закон обязывает.

– Может быть, я и жила бы так, но теперь, узнав, каким подлым и низким обманом вы заставили выйти меня за вашего сына замуж, я так жить, как вы хотите, и не могу, и не хочу. Понимаете, не хо-чу. Не хо-чу!

Старик затрясся и шагнул к Липе.

– Папаша! – бросился к нему Андрей. – Успокойтесь, обойдется-с. Поверьте слову, обойдется.

– Пусти, Андрей! Я покажу этой дряни, как надо отвечать Аршинову. Прочь!

– Ни к чему это, папаша. Словом надо убеждать.

– Словом? Эту негодную девчонку словом?

– Папашечка! – кинулся Иван к отцу. – Плюньте-с, ей-богу, плюньте-с…

– Прочь, дурак! Я поговорю только с ней, – отпихнул он сына и остановился среди кабинета, тяжело дыша. – Олимпиада Сергеевна! Хотите вы меня понять или нет? – проговорил он.

– Хочу.

– Я – Аршинов, слышите? Аршинов, а Аршиновы срамить себя не привыкли. Чуть не семьдесят лет их фамилия пользуется в Москве почетом и уважением. Ни одно черное пятно, ни одна подлость не легла на аршиновскую совесть. Ни одна жена из аршиновского роду не вешалась на шею к постороннему. Слышите, Олимпиада Сергеевна?.. Так неужто вы полагаете, что я, на старости лет, при всеобщем почете и уважении, дозволю какому-то алеевскому выродку срамить и позорить мое незапачканное имя?

– Я понимаю вас, Афанасий Иванович.

– Значит, вы согласны со мной?

– Нисколько. У вас свои, аршиновские, взгляды, свое больное самолюбие – у меня свои. Вы говорите, что я кладу своими поступками позорное клеймо на ваше честное имя. А спросили ли вы, человек с честным именем, свою совесть, что скажу я, какие муки вынесу, когда узнаю правду? Вы знали, Афанасий Иванович, что рано ли, поздно ли правда, как солнце, осветит мой бедный ум и что я буду жестоко мстить и за свое разбитое счастье, и за свою исковерканную жизнь… Вы знали это или, по крайней мере, должны были знать: ведь вы так кичитесь своим умом и хвалитесь, что все Замоскворечье смотрит на вас, как на Дельфийского оракула.

– Оракул царя Соломона есть, а такого и нет вовсе… а еще ученые! – бормотал Иван, прижимаясь снова к дверям.

– Я имела слабость поверить вашим уверениям, что Сережа, которого я любила больше всего на свете, только играл в любовь и поехал к своей невесте в именье… Я писала к нему – вы перехватывали письма, и я, конечно, не получила на них ответа…

– А я писал, писал без конца! – проговорил Сергей.

– И я не получала ни одного твоего письма. Я должна была верить вам, Афанасий Иванович. И как я не могла поверить родному отцу моего дорогого Сережи?.. У меня не было и мысли, что отец, родной отец мог так подло и низко обмануть и насмеяться над