Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

Андрей, успокоенный доктором относительно положения отца, уехал в город.

Потолковав с приказчиком о делах, он отправился в лавку Алеева. Старика не было, за конторкой сидел Александр и записывал что-то в книгу.

– Андрей Афанасьич! – вскочил он, подбегая к Андрею. – Ваше здоровье?

– Спасибо. Сергей Спиридоныч здесь?

– Недавно только в Митягов ушел… вам нужен он?

– Да, есть отчасти, – уклончиво ответил тот. – Один он там или с покупателями?

– Пошел один… Если хотите, я пошлю за ним артельщика…

– Не беспокойтесь, я сам дойду… До свидания-с!

Андрей пожал руку Александра и отправился в трактир Митягова.

Сергей Спиридонович оканчивал уже заветные три пары, когда увидел Андрея, плавно выступавшего по зале трактира, раскланиваясь направо и налево со знакомыми.

– Андрей Афанасьич, – крикнул ему Алеев, – прошу ко мне в компанию!

– Я и то к вам шел, – ответил тот, подсаживаясь к столу.

– Чайку прикажешь?

– Чашечку можно…

Наступило молчание.

– Ну, что у вас, Андрей Афанасьич, нового слышно? – спросил Алеев, подвигая налитую чашку Андрею.

Андрей медленно налил в блюдечко чай, откусил от куска сахару и, поставив блюдце на пятерню, растопыренную воронкой, сделал медленный глоток.

– Отец сурьезно захворал, – ответил он, ставя пустое блюдце на стол.

– Да что вы? – встревожился Алеев. – С нами крестная сила! Да я вчера его видел здрава и невредима… Когда же это он? И отчего?

– Нонче утром… Ударец заполучил…

– Господи помилуй! Вот тебе и сват! Доктор-то был?

– Как же-с, без медицины невозможно…

– Ну, и что ж они говорят?

– Утешительное говорят. Легкий, говорят, ударец был, так что надеются на хороший исход…

– Да с чего это, Андрей Афанасьич, свата так хватило? Жизни он, кажется, правильной, вольнодумств никаких не дозволяет…

– С огорчения-с, Сергей Спиридоныч, с огорчения-с! – вздохнул Андрей и налил снова чаем блюдечко.

– И это бывает, слыхал я… Кто ж разогорчил так свата?

– Кто-с? – вскинул Андрей насмешливые глаза на Алеева. – Ваша дочка единоутробная, Олимпиада Сергеевна-с…

Алеев побледнел.

– Моя дочь? Это что еще за новости такие?

– Новости нехорошие. Хоть мне и жалко огорчать вас, а должен правду говорить, потому срамниц покрывать и мирволить им ни я, ни мой батюшка не намерены-с…

– Липа срамница? – с удивлением переспросил Алеев. – Да вы, Андрей Афанасьич, шутите это али всурьез говорите?

– Такими вещами, Сергей Спиридонович, не шутят-с, да я, признаться вам сказать, отродясь в шутах не был…

– Так говорите же, чем моя дочь осрамила свата? И как это она могла до той степени осрамить, что его удар хватил, просто непонятно даже…

– Да вы не горячитесь, Сергей Спиридоныч, остыньте-с… потому ежели вы станете горячиться, я плюну и уйду-с, пущай с вами опосля папаша разговаривает.

– Извольте-с, буду хладнокровно вас выслушивать…

– Ну, вот это дело. И опять же, если уж на то пошло, мы должны горячиться, а не вы-с… Вам что-с? Воспитали в нигилизме дочь да и спихнули ее с шеи долой…

– Андрей Афанасьич! Всякому слову есть и мера, и место-с. Ежели вы меня оскорбить желаете, дело другое, но только правды в ваших словах ни на соринку нету.

– Я от своих слов не откажусь-с, потому как прикажете назвать поведение вашей дочери, которая сейчас на другой же день после брака на шею к другому бросается?

Алеев задрожал и вскочил с дивана.

– А вы сядьте лучше, Сергей Спиридоныч, – спокойно проговорил Андрей, ставя на блюдце чашку вверх донышком.

– Это ложь-с… вот что-с… Подлое вранье, сплетня-с! – воскликнул Алеев, опускаясь на диван. – Что моя дочь баловалась в книжки с вашим братом Сергеем, так вы и бог знает что готовы на нее взвести.

– Никто на вашу дочь не взводил ничего, и надобности даже не было взводить, а просто вывел ее на чистую воду муж.

– Иван Афанасьич? С пьяных глаз все возможно, не спорю-с.

– Да ведь вы же сами за эти пьяные глаза свою дочь выдавали.

– Это уж мой грех, и урекать вам меня в эвтом не приходится.

– Я и не урекаю-с. На ваше слово только ответ даю. С пьяных ли там глаз или не с пьяных, но только Иван нонешнею ночью поймал Олимпиаду Сергеевну в саду с Сережкой.

– Поймал! Какие все слова странные! Словно она хоронилась от мужа! И что же они делали в саду? Книжку читали? Романц пели?

– Целовались-с…

– Только-то! Да отчего же Сергея и не поцеловать? Чай, не чужой теперь он ей, мужнин брат.

– Странные у вас понятия, Сергей Спиридоныч… весьма даже удивительные. Сами в благочестии живете, а дочери всякий разврат дозволяете, а по нашему-с, ежели мужняя жена ночью чужого мужчину целует да на своего мужа законного плюет, значит, она распутница, а не жена-с…

– Молода еще она и глупа, но развратницей не была и не будет…

– Всамделе? А ежели она сама папаше во всем призналась?

– Липа? В чем призналась?

– А в том, что она насильно за Ивана вами, Сергей Спиридоныч, выдана, и что она жена теперича не Иванова, а Сережкина…

– Андрей Афанасьич! Не шутите чужой честью! Слышите? – задыхаясь, проговорил Алеев. – Замарать чужую честь легко…

– Эх, Сергей Спиридоныч, Сергей Спиридоныч! До белых волос вы дожили, а людей провидеть не умеете. Дочь свою единоутробную и ту раскусить не смогли. Охота мне вашу честь марать! Чистое-то как хочешь марай, все чистым будет, а замаранное как ни чисть, все – дрянь…

– Я задушу ее, ежели это правда…

– В Сибирь пойдете. За угощение покорнейше благодарю! – отодвинул Андрей от себя чашку.

– Я сейчас же поеду к свату…

– Напрасно-с. Я никого не велел к нему допущать… Так доктор приказывал, чтобы ни до какого волнения его не доводить-с…

– Но я должен же, Андрей Афанасьич, увидать дочь… узнать…

– Да она, по всем вероятиям, теперича у вас…

– У меня?

– Да-с. Папаша ее выгнал как распутницу, навсегда-с!

Алеева передернуло.

– Выгнал! Вот как!

– Так точно-с. А отдельный пачпорт я ей нынче в управе возьму и к вам перешлю…

– Выгнал! Выгнал! – опустил голову на