Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Уведомь ты нас с дедушкою, как устроитесь-то…

– Конечно, тотчас же дам знать. Ну, прощай, или впредь до свидания, мамочка!

Липа поцеловала мать и направилась к деду.

– А вещи твои я пришлю, Липушка, как весточку от тебя получу.

– Хорошо, мама. Я сама хотела тебя просить об этом. Вероятно, сегодня же пришлю за ними. Прощай, дедушка!

– Постой, внучка, надо благословить тебя на новый путь.

Старик торопливыми шагами отправился в свою спальню, достал из иконостаса икону и, возвратившись, высоко поднял ее над головою растроганной Липы.

– Отец тебя благословил на рабство, Липушка, – проговорил он, благословляя иконою Липу, – а я… я, старый, благословляю тебя на свободную, трудовую жизнь…

Голос старика дрогнул, из глаз катились слезы… Он передал икону плачущей Липе и прильнул своими сморщенными и высохшими губами к чистому и бледному, как мрамор, лбу внучки…

* * *

Липу на улице ждал Сергей. Получив от Подворотнева уведомление, присланное с сыном дворника, о том, что квартира в Тупом переулке снята и даже меблирована, он захватил свои чемоданы и заехал в дом Алеева.

Узнав, что Липа дома, а старик еще не приезжал из города, он, оставив извозчика на углу переулка и попросив дворника дать знать Липе о себе, принялся за измерение улицы.

Скоро вышла Липа с завернутою в салфетку иконой в руках и, не говоря ни слова, пошла рядом с Сергеем.

Заплаканные глаза Липы и нервно вздрагивавшая нижняя губка ее ротика дали понять Сергею, что и в родительском доме ей встреча была тяжела, а не радостна.

Он также шел молча и, только дойдя до пролетки извозчика, проговорил ласково:

– Милая, это мой извозчик, садись!

Липа вскочила в пролетку и взглянула на задумчивое лицо Сергея.

– Извозчик, ступай в Тупой переулок! – крикнул Сергей.

– Там наша квартира, Сережа?

– Да, дорогая моя. Этот милый старик Аркадий Зиновьич в несколько часов успел устроить наше новое гнездышко.

– Наше гнездышко! Наше! – повторила Липа, заглядывая в глаза Сергея.

– Наше, Липа.

Сергей сжал руку своей спутницы и тревожно посмотрел на ее заплаканное личико.

Липа улыбнулась и схватила свободною рукой за руку Сергея.

– Новое место, новая жизнь, – прошептала она в раздумье. – Все старое, грубое, пошлое осталось позади нас… а что нас ждет впереди?

– Счастье! – шепнул ей на ухо Сергей.

На пороге дверей маленького деревянного домика стоял Подворотнев и махал платком дребезжавшей по переулку пролетке.

– Сюда! Сергей Афанасьич! Олимпиада Сергеевна, сюда, во всех отношениях! Сюда! Ах ты господи! Да что они, ослепли, что ли? Сереженька!

Пролетка подъехала, и молодые люди, пожав руку старику, вошли в свое гнездышко.

– Три комнатки всего-с, – говорил Подворотнев, идя за ними. – Гаврюшка! – крикнул он какому-то мальчугану в красной рубашке, мелькнувшему в комнатах. – Самовар готов?

– Готов, дяденька-с! – ответил тот и юркнул в одну из дверей.

– Это-с, голуби мои, передняя, невеличка, положим, да ведь вам не балы же делать в таком дворце, – смеялся старик, снимая с Липы накидку, – а вот и вешалочка, во всех отношениях, три гривны стоит, но прочности на десять лет хватит.

– Успели уже и вешалку прибить, – улыбнулась Липа.

– В целый день много, Олимпиада Сергеевна, можно наделать… Налево – кухня-с, пожалуйте взглянуть, во всех отношениях, дворянская кухня. Гаврюшка, тащи самовар в залу! – приказал он вертевшемуся в кухне мальчугану.

– Слушаю, дяденька.

– Это, Сергей Афанасьич, сын здешнего дворника, для услуг парень во всех отношениях пригодный… кухарку вам тоже нанял, тетку вот этого мальца, завтрашний день утром придет, звать Степанидой, а жалованья три целковых в месяц.

– Спасибо, большое вам спасибо, Аркадий Зиновьич, – проговорила Липа.

– Помилуйте, не за что, всегда и во всех отношениях готов служить, а теперь в парадные комнаты пожалуйте! – торжественно повел молодежь Подворотнев из кухни в переднюю. – Это вот из передней прямо – зала-с, тут можно все производить: и обедать, и чай пить, и разные танцы танцевать… За дюжину стульев, стол и буфетик в оную залу дал пятьдесят восемь целковых, не роскошная мебель, но во всех отношениях прочная; вы возьмите стул, например, слитой, во всех отношениях, слитой.

– Я не знаю, право, как и благодарить вас, – пожал руку старику Сергей.

– Довольны залой?

– Очень.

– Эта комната – ваша спальня-кабинет, Сергей Афанасьич… турецкий диван, он же и одр ваш, купил весьма дешево… знакомый мебельщик, ну, и уступил… хорош диван? Нет, вы сядьте-с… Олимпиада Сергеевна, и вы, во всех отношениях, обивку-то обомните… вот так-с… хорош-с?

– Великолепный!

– Это столик для письма, к оному стулец… три кресла, разных фасонов они, положим, но зато и недороги-с, и прочны… Это ваш гардероб-с и умывальник…

– И когда вы только успели, надо удивляться.

– У меня все живо делается, Олимпиада Сергеевна… А это ваши апартаменты, в которые мы входить не будем, дабы не услышать прискорбную во всех отношениях критику.

Молодежь рассмеялась, хихикнул и Подворотнев, затем, крикнув Гаврюшке что-то насчет подноса, полез в буфет и извлек из него еще не развязанные чашки.

Спустя полчаса новые квартиранты пили чай и усердно истребляли баранки, принесенные Гаврюшкой совсем горячими из соседней пекарни.

– Ну-с, голуби мои, – говорил Подворотнев, бегая по зале и вытирая вспотевшее от двадцатой чашки чаю лицо, – поди, и кушать, во всех отношениях, хотите? А? – Он остановился и хитро прищурил левый глаз. – Взглядами да улыбками сыт не будешь… Олимпиада Сергеевна, правду я говорю-с?

– Разумеется… Надо послать купить что-нибудь…

– Сию минуту. Гаврюшка! – крикнул старик мальчугану, подметавшему кабинет Сергея. – Неси-ка, братец, из кухни кулечек, что давеча я привез с собой… прихватил, понимаете, на всякий случай белорыбки, ветчинки, икорки, во всех отношениях…

– Удивительный вы человек, Аркадий Зиновьич, обо всем подумали…

– Нельзя-с: век ведь прожил, пора и знать, что голодному всегда кушать хочется… Хе-хе-хе.

Старик закатился довольным смехом и, выхватив кулек из рук Гаврюшки, моментально извлек из него свертки и бросился к буфету доставать тарелки, ножи и вилки.

Не прошло и пяти минут, как и посуда, и закуски очутились на столе. Липа резала ветчину, а Сергей возился с сардинками, откупоривая коробку гвоздем.

– Ну, не дурак ли я, голуби мои? – хлопнул себя по лбу