Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Штопор? Для чего, Аркадий Зиновьич? – справилась Липа.

– Как для чего-с? А для донского-то!.. Это я уж вам от себя… во всех отношениях… в презент на новоселье… Чтоб жилось веселее да радостнее…

– Удивительный вы человек!

– Ну, нашли тоже во мне удивительного, по человечеству все надо творить… друг об друге, а Бог обо всех… Гаврюшка, гвоздь подай!.. И гвоздем откупорим… Бокальцы-то, Олимпиада Сергеевна, из кармана моего пальтеца достаньте… это от меня вам тоже на новоселье… от дедушки еще три серебряных бокальца валялись… думаю себе, куда мне их, во всех отношениях?

Старик ловко откупорил бутылку и разлил вино в поданные Липой бокалы.

– Ну, голуби мои, берите ваши бокалы в руки и слушайте стариковской команды… Дай вам Бог, други мои, жить без горя, без печали… Пусть счастье будет вечным спутником в вашей новой жизни и чтоб зло и людская злоба шли мимо вас,

мои голуби, и исчезали, яко исчезает дым. Дай Бог, чтоб на пути вашем вы не потеряли ни сил своих, ни веры в правду святую и во все хорошее и честное, во всех отношениях… От всего сердца моего, к вам расположенного, пью за ваше счастье и за вашу будущую честную трудовую жизнь!

Старик смахнул с глаз слезы, хотел еще что-то говорить, но не мог. Он махнул рукой и, подняв высоко над головой бокал, крикнул дрожавшим от слез голосом:

– Ура!.. Во всех отношениях… ура!

Липа и Сергей бросились обнимать доброго, сердечного старика.

XXVII

Прошло три года.

В течение этого времени много перемен произошло в жизни «гостинодворцев».

Афанасий Иванович Аршинов, оправившись от удара, который прошел для него почти бесследно, стал еще менее сговорчивым и более деспотичным, чем прежде. Имен выгнанных сына с невесткой он приказал не упоминать больше в его доме. Они для него умерли навсегда, и если не были записаны в поминанье, то лишь только потому, что волей-неволей пришлось бы слышать их имена если не дома, то в церкви.

Домашние, страшась гнева Афанасия Ивановича, обходили молчанием или политичною сторонкой события, связанные с именами Сергея и Липы. Только бедная Арина Петровна, несмотря на бешеную брань мужа, решалась иногда заговаривать о сыне и невестке, выброшенных за борт семейного корабля. Слезы и печаль стали уделом бедной матери. Она вся как-то осунулась, растерялась и постарела. Ничего ее уже более не интересовало. У Андрея, после многолетней бездетности, пошли дети. Старушку и внучата не радовали. К появлению первенца она отнеслась совершенно безучастно, и только когда Андрей стал спрашивать у ней совета, какое дать имя ребенку, она с жаром стала просить назвать его Сергеем.

– А что скажет папаша на это? – резонно ответил тот. – Еще подумает, что мы на смех ему так назвали…

– Ну, как хотите! – проговорила Арина Петровна и, махнув рукой, перестала интересоваться внуком.

По целым дням бродила она из угла в угол по своему дому, то вздыхая, то молясь со слезами перед иконой Богоматери, и оживлялась лишь и расцветала догорающею улыбкой в те дни только, когда приходилось навещать Сергея.

Об этих посещениях не знал никто, кроме Подворотнева.

Афанасий Иванович тотчас же, как только оправился от болезни, объявил всем, что он «задушит своими руками всякого, кто осмелится навещать этого мерзавца Сережку». Арина Петровна знала по опыту, что слова мужа не были пустой угрозой, и поэтому, словно вор, озираясь и поминутно оглядываясь, кралась она в глухой переулок к сыну и возвращалась домой полумертвой от страха, что кто-нибудь из знакомых мужа видел ее путешествующей по закоулкам Замоскворечья.

Иван пил без просыпа, пил мертвую; Аршинов, испробовав все средства обуздания сына, махнул, в конце концов, на него рукой и, отстранив от всех дел, стал выдавать ему ежемесячно на «пропой» двести рублей.

Иван стал завсегдатаем трактиров и кабаков. Просиживая по целым дням в биллиардных и проигрывая последние рубли, он обыкновенно затевал скандалы, мордобития и, возвратившись домой с подбитой физиономией, выманивал у матери рюмки водки на похмелье и рублевки на «пирамиду» до получки жалованья.

Иногда мать со слезами принималась уговаривать его бросить пьянство и сделаться человеком. Иван слушал, вздыхая, советы матери, выжимал из оплывших глаз слезинки и, целуя у ней руки, выпрашивал целковый.

– Не могу я, мамашечка, человеком быть… силы нет-с, – говорил он. – Всю жизнь мою папаша расколол на части, чувствы все мои в грязь втоптал, так как же я могу человеком сделаться?.. Свинья я, мамашечка, грязная свинья, и свиньей в грязи издохну я, потому тянет меня в эту грязь, засасывает… и не к чему даже мне исправляться… для папаши я все одно, что тунба, которая сичас на улице торчит, – одно равнодушие полное… а для братца Андрея чем скорее я в грязи утону, тем лучше и выгоднее-с. Еще теперь, по моему мнению, мне в таком образе свинском быть много интереснее… такого пропащего человека, как я, всякий пожалеет: и папашечка, и братец… И подачки большой пропащий человек не требует, и видом своей персоны их зрение не отягчает… А взойди-ка я опять на прежнюю линию – живо, на манер Сережки, за ворота без гроша медного вылетишь… Нет уж, мамашечка, не беспокойтесь обо мне оченно… Так лучше… право, лучше-с!..

О Сергее и Липе он вспоминал без всякой злобы и нисколько не интересовался их судьбой. Сергея в течение трех лет он встречал несколько раз и всегда отворачивался, делая вид, что не замечает брата. С Липой ему не приходилось сталкиваться, и только в последнее время, идя как-то по улице, он увидал ее едущей с маленьким ребенком на извозчике.

Иван остановился, долго смотрел ей вслед и затем, покачивая головой и улыбаясь, завернул в один из излюбленных кабачков.

Алеевы «гасли». Дела их, подорванные Аршиновыми, пошатнулись, и торговое колесо, вертевшееся много лет, остановилось на всем ходу.

Несмотря на отчаянные мольбы и просьбы старика Алеева, Аршинов остался непоколебимым. Алеева он не принимал и избегал с ним встречаться, а все письма его отправлял обратно нераспечатанными с одною и тою же неизменною надписью на конвертах: «Для меня Алеевы не существуют, и я их вычеркнул из моих книг».

Над Алеевыми вскоре был учрежден конкурс, и Сергей Спиридоныч, подавленный горем и разоренный вконец, слег в постель с тем, чтоб больше с нее не вставать. Из своего богатого когда-то