Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

Сергей Спиридоныч погасал на одре, гремя проклятиями всему роду Аршиновых, а Анна Ивановна не знала покоя, ухаживая за больным физически и морально мужем и днем и ночью.

Александр уехал в Петербург, где ему дал место один из покупателей его отца, и только один «дедушка», отбывая свой жизненный «урок», оставался невозмутимым и на грозу, разразившуюся над головами его кровных, смотрел, как на должную кару за тяжкие грехи зятя, которого обуяла, по его словам, сатанинская гордость и суета тщеславия.

На все стоны, вопли и проклятия умирающего, но еще не оторванного от земных интересов зятя он только печально покачивал головой и, смотря на светлый лик Спасителя, шептал беззвучно:

– Прости ему, Господи: не ведает бо, что творит!

Единственным утешением и отрадой для дедушки была Липа, которую он посещал часто и которой носил по старой памяти апельсины, пряники и орехи.

Там, около Липы и Сергея, он оживал душою, любуясь их, как он говорил, «нищенским счастьем», и, возвратившись домой, с жаром бил поклоны пред иконами, прося у Заступницы радости и лучшего счастья своей дорогой внучке.

Дела Сергея были плохи.

Выброшенный из отцовского дома и выбитый из колеи, по которой шли все купеческие дети, он бросился к знакомым отца, прося у них занятия или какого-нибудь труда, мало-мальски обеспечивавшего его существование с Липой.

Знакомые, узнав историю изгнания Сергея из отцовского дома от Андрея или служащих у Аршинова и не желая ссориться с отцом его, или напрямки отказывали молодому человеку, или обещали «постараться в недалеком будущем быть ему полезным». Время шло, а слова знакомых купцов так и оставались словами…

Сергей понял наконец, что ждать какой бы то ни было работы от своего брата-купца было наивно и глупо; он просто рисковал умереть с голоду.

Тогда он бросился в другую сферу и с большим трудом достал должность писца в конторе нотариуса. Должность писца оплачивалась грошами, а частная переписка, которую он должен был взять поневоле, дала ему возможность сводить концы с концами и, вместе с тем, ухлопывать здоровье, заставляя его иногда просиживать целые ночи напролет с пером в руке.

Липа видела все это, страдала глубоко и ничем не могла ему помочь.

Только теперь поняла она, что жить трудом, не имея никакого понятия о труде, гораздо труднее, чем об этом говорят и пишут.

– Я буду жить трудом… Как это благородно и… как это трудно сделать!

Она была рада помочь Сергею в тон непосильной работе, какую он взвалил себе на плечи, но чем – не знала.

Все, чему она научилась, живя в родительском доме, заключалось в вязанье да в плетенье разных кружевных прошивок, – труд, оплачивавшийся такою мизерною платой, что о нем как о серьезном подспорье в трудовой жизни нечего было и думать.

Часто Сергей, оторвавшись ночью от работы, чтобы дать отдых уставшей руке, вспоминал дом отца и с ужасом заглядывал в будущее.

Этого будущего он боялся не за себя, а за свою дорогую Липу, которую он оторвал от богатства и роскоши и заставил есть щи да кашу.

Выдержит ли она, воспитанная в прихотях и роскоши, это испытание, и если выдержит, то какой ценой?

И имел ли он право отрывать ради своего эгоистичного чувства это создание от той жизни, к которой она была приготовлена с малых лет?

Сергей мучился ужасно, подходил к Липе и, смотря на ее тревожный сон, ломал в отчаянии руки.

Стало еще хуже, когда у них родился ребенок. Если бы не Арина Петровна, тайком от Сергея пихавшая Липе и деньги, и свертки, они очутились бы в один прекрасный день на улице.

Сергей страдал ужасно, работал запоем и в минуты отдыха с мучительной тоской заглядывал в печальные глазки Липы.

Липа его утешала, но это утешение звучало фальшивым аккордом в сердце Сергея и доводило его до отчаяния.

Он не боялся за чувства Липы, он боялся за немощь ее женской натуры.

Что она любила его, он это видел, но он видел в то же время, что перенести невзгоды и лишения в жизни она не имела сил.

Он видел, что у его сына появлялись качалки, одеяльца, рубашонки с ленточками, дорогие чепчики, которых он не мог купить; он знал, что все это дают из сожаления, из милости, оскорбляя его и как отца, и как человека, и не мог, не имел права запретить Липе принимать эту милостыню, хотя бы и от матери, но все-таки милостыню, и терзался жестоко, проклиная и свою горькую судьбу, и свое бессилие.

Он брал работу за работой, захлебывался этой каторгой, а в конце концов получал одни только гроши, не делавшие существенной пользы его семье и не дававшие его измученной душе нравственного успокоения.

Случилось то, что и должно было случиться.

Его организм, не привыкший к такой непосильной работе, надорвался и сломился.

Бессонные ночи, вечная тревога за будущее дорогого его сердцу существа подкосили вконец его надломленные прежней борьбой силы.

Как-то Липа проснулась ночью и была поражена представившейся ее глазам картиной.

Сергей сидел у стола и, схватившись одной рукой за грудь, а другою закрывая рот, глухо кашлял.

Липа подошла к нему. Сергей удивился.

– Ты не спишь, Липа? – спросил он. – Неужли я разбудил тебя?

– Сережа, – заговорила с тревогой в голосе та, – ты болен?

– Я? С чего ты взяла? Ступай ложись, а то проснется Сережа и не даст тебе выспаться.

– Дело не в ребенке, Сережа, а в тебе… Ты скверно кашляешь… ты болен.

– Пустяки, моя милая… Вероятно, простудился немного… Завтра у нас суббота… напьюсь на ночь малины, хорошенько пропотею, и все пройдет.

– И ты давно кашляешь? Говори правду, слышишь?

– Да нет же, ах, какая ты, право! Неделю, должно быть, а может быть, и две. Ложись ступай, ты мне мешаешь работать.

Липа ушла, но больше уже не заснула. Она слышала, как каждые четверть часа Сергей откидывался на спинку кресла и мучительно кашлял.

Утром она послала с запиской к Подворотневу. Добрый старик тотчас же явился на зов и, выслушав опасения Липы, покачал в раздумье головой.

– С доктором бы надо посоветоваться, Олимпиада Сергеевна, – проговорил он наконец, – во всех отношениях, надо посоветоваться.

– Я об этом сама думала, милый Аркадий Зиновьич, но как это сделать? Сережа ни за что не пойдет