Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Тысяч сорок.

– А налицо?

– Тысяч тридцать.

– Семьдесят всего… Зарежут!.. Без ножа зарежут! – упал он на стул. – И все через эту Липку… Я ее задушу!..

– Липа, папаша?.. Что сделала Липа? – спросил Александр.

– Что сделала? А то, что ее Аршиновы выгнали из дома… с позором выгнали, Александр…

– Папаша! Папаша! Кто же виноват в этом? – с отчаянием ломал руки Александр. – Зачем вы ее выдали за негодяя? Зачем?

– И ты… и ты тоже… Вон, сам ты негодяй! Вон!

– Что ж, и я уйду, как ушла сестра из аршиновского дома… будет ли вам легче от этого, папа? Родной мой!..

– Оставь меня, – простонал старик, – уйди. Да уйди же, бога ради!.. Уйди!.. Голову вы с меня сняли, проклятые!.. Режьте, душите, добивайте меня!..

– Папаша, успокойтесь… все в жизни переживается, переживем и это…

– Ты можешь, а я – никогда! Никогда, Александр!.. Поедем домой.

– Рано, папаша… давно ли мы выехали?

– Рано?.. Все мысли я растерял… ничего сообразить не могу… уйди отсюда! Дай мне успокоиться… забыться… Семьдесят! Только семьдесят!.. Кровопийцы!

Александр торопливо сбежал вниз, написал несколько слов и отправил записку с мальчиком к матери.

* * *

Анна Ивановна была удивлена немало, увидав у себя так рано Липу.

Липа была совершенно покойна и издали улыбалась матери.

– Липушка! Радость! – всплеснула Анна Ивановна руками. – Ты ли это?

– Я, мамочка, я, моя милая! – обняла крепко и горячо Липа мать. – Не ждала меня?

– И в помышлении не было, да что ты это рань этакую со двора заскакала?

– Не по своей вине, мамочка, – продолжала улыбаться Липа.

– Муж, что ли, прогнал?

– Муж. И навсегда прогнал, дорогая.

– Ну-ну, такую жену навсегда не прогонишь, не дурак, чай, он у тебя.

Липа сделалась серьезна.

– Мама, – понизив голос, проговорила она. – Я не шучу, меня выгнали.

Анна Ивановна пополовела.

– Липа, шутишь ты? Таких шуток с матерью шутить нельзя.

– Я говорю совершенно серьезно: меня выгнали, выгнал старик Аршинов.

Анна Ивановна стала креститься.

– Господи Иисусе! Владычица милосердная, Заступница! Да как же это? С отцом-то что теперь будет? Да за что, за что, Липушка? Не томи ты меня, бога ради.

– За Сережу, мамочка! Ты хорошо знаешь, как меня выдали за Ивана…

– Молчи! Молчи! – со страхом проговорила Анна Ивановна, загораживая ладонью рот дочери и оглядываясь во все стороны.

– Мама!

– Замолчи, я все, все поняла! Господи, до чего я дожила, легче бы, кажется, нож мне в сердце, чем такое горе.

– Мамушка! Прости меня, не могла я совладать со своим сердцем, грешна я перед тобой, перед отцом и мужем, но совесть моя чиста. Осуди меня, презирай, оттолкни, но не проклинай.

– Тебя проклинать? Липушка! Да рази могу я проклясть свою утробу? И за что? За то нешто, что мы в угоду врагу рода христианского тебя нелюбимому человеку отдали?

– Мама! Хорошая моя! Если б ты только знала, как у меня на душе от твоих слов легко становится.

– Проклясть! Господи! И осудить тебя у меня духу не хватит, потому чувствую я сама, что мы тебя на этот грех натолкнули… Отец-то, отец-то что теперь скажет! Запальчив он в гневе, Липушка… схоронить надо тебя.

– Зачем? Все равно он должен знать правду…

– Ах, какая ты!.. Пройдет гнев, ну, и в ту пору все можно с ним… к дедушке спрячься, пущай весь его гнев на меня обрушится… Господи! Что же это будет? Ах, Владычица!.. Да ты поесть не хочешь ли? Погоди, я Марфушку скличу.

– Мамочка, не до еды мне теперь.

– Ну, пряничков мятных, погоди, я сичас… любила ты пряники-то… Ах ты, господи! Да расскажи ты мне толком, что у вас там произошло?.. Пастила есть… твои орехи любимые… мериканские-то…

Липе стало и смешно, и грустно. Усадив мать, она рассказала ей все. Анна Ивановна тряслась от испуга, всплакнула раза два и проводила дочь к дедушке.

XXVI

В двух небольших, но уютных комнатах, занимаемых стариком Муравиным, пахло деревянным маслом и росным ладаном. Муравин очень любил запах ладана и потому аккуратно каждый день окуривал им свою келью. По стенам этой кельи были развешаны семейные портреты и картинки духовного содержания с неизбежным изображением «геенны огненной», раскрашенной всеми возможными и невозможными красками. Меблировка кельи была самая простая: широкий диван красного дерева, обитый кожей, два-три кресла, несколько березовых стульев, стол и шкаф – это в одной комнате, а в другой стояла деревянная кровать, покрытая ситцевым ватным одеялом, маленький столик, полка с книгами и большой иконостас с иконами, перед которыми висело несколько неугасимых лампад. На окнах стояло несколько горшков с геранью и фуксией и висела клетка с соловьем.

Иван Андреевич, вооруженный большими круглыми очками в черепаховой оправе, сидел на диване и читал свои любимые Четьи минеи, когда к нему вошла Липа.

Старик поднял голову и, увидав свою милую внучку, улыбнулся счастливою улыбкой и быстро захлопнул книгу.

– Дедушка! – проговорила Липа, быстро подходя к старику и обнимая его белую голову. – Не ждал внучки?

– Липушка! Стрекозочка! Здравствуй! – целовал ее дед, поднимаясь с дивана. – Не ждал… не ждал… нечаянно ты как-то… Погоди, я самоварик велю…

– Сиди, дедушка, ничего не надо…

– Как же так – ничего?.. Гостья, чай, теперь… ну-ка, я погляжу на тебя… да ты не юли, к свету сядь, к свету… вот так… – Старик посмотрел пытливо на внучку и нахмурился. – Не нравишься ты мне, Липушка, не нравишься.

– Многим не нравлюсь, не тебе одному, – усмехнулась та, подсаживаясь к деду на диван.

– М-м… да! – покачал головой Муравин. – Ну, как ты… живешь… плохо? А?

– Напротив, дед, отлично.

– Ну? – изумился Муравин. – А муж что?

– Муж? Пьет, по обыкновению… Да мне теперь, дедушка, до него никакого дела нет…

– Это как же, егоза?

– А так. Я свободна теперь, как птица: куда хочу, туда и лечу.

Старик откинул голову назад и с тревогой поглядел на внучку.

– Дедушка, ты