Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Нет, нет… свихнулась только маленечко как будто…

– Успокойся, с ума я не сходила и долго не сойду.

– Не говори этого… не в нашей это воле, Липушка… да! И разум, и безумие – все посылается человеку свыше… Кого хочет Бог наказать, у того разум отымает…

– За что же меня наказывать, дед? Неужели я такая преступница?

– Тебя не за что… не за что… а других накажет Бог! Накажет! Не мудрствуй лукаво, не губи дитяти своего… не простится им этот грех, ни во веки веков не простится…

– Бог с ними, дед! Я теперь свободна и прощаю им все…

– Опять свободна! Липушка, не в уме ты, цветик мой.

– Ты не знаешь ничего, дед… меня ведь выгнали Аршиновы…

– Выгнали? Это почему же, Липушка?

– Не ко двору пришлась.

И Липа рассказала деду, как произошла вся история.

– Говорил я твоему отцу, не хотел меня слушать, вот теперь и казнись! – торжествующе проговорил старик. – Ох, дела, дела… не ожидал я этого, Липушка… скоро так не ожидал… Выгнали! Не было у Аршиновых сердца и не будет… Кульки денежные, а не люди…

– Я очень рада, напротив, что так случилось, дед… ты пойми меня: жить с нелюбимым мужем, любя другого, да ведь это ад, это вечная пытка, дедушка… я бы не перенесла этой пытки…

– Трудно тебе было бы, голубка моя, трудно… Это лучше, что тебя прогнали, ты правду говоришь, Липушка… одно вот только, что звания ты стала неизвестного: ни вдова, ни мужняя жена…

– Я об этом не говорю, дед! – усмехнулась Липа. – Так и буду жить ни вдовой, ни мужней женой…

– У отца, конечно, Липушка?

– У отца? Нет! Разве отец примет к себе блудную дочь?

– Должен принять… должен… он тебя продал, он тебя и выкупить обязан.

– На отца я не рассчитываю, дедушка: он, сам знаешь, нисколько не лучше Аршиновых…

– Да, да… Иуда он… может и не принять… окаменелый… ох, окаменелый человек!.. Куда же ты, Липушка, пойдешь?

– Куда? К Сереже. Его ведь тоже выгнал отец…

– Да, да… конечно… он тебя любит, и ты его любишь… а зазорно все-таки, Липушка… нехорошо… что люди скажут?

– Люди? А что твои люди говорили, дед, когда меня выдавали насильно за Ивана? Пожалели ли они меня как человека? Пролил ли кто-нибудь из них слезу над моим разбитым счастьем? Ведь нет, дедушка?

– Нет.

– Ну, я знать не хочу твоих людишек. Пусть они показывают на меня пальцами, пусть плюют на меня, как на распутницу, я буду только смеяться над их подлым фарисейством.

– Да, да… ты права, Липушка… Живи, как тебе сердце и совесть велят… и дай вам Бог счастья, мира и тишины… трудно только вам будет… ох, трудно… оба вы молоды и оба неопытны, а жизнь ведь, Липушка, шутить не умеет…

– Будем оба трудиться, дед… не мы первые, не мы последние…

– Трудиться хорошо, Липушка, это долг, святой долг каждого человека, да хватит ли у тебя силы на этот труд?.. Хорошо съесть кусок хлеба, заработанный своим трудом, да нелегко его заработать…

– Я верю в свои силы, дедушка! – горячо проговорила Липа.

– Мало верить, надо уметь распоряжаться своими силами. А сумеешь ли ты, цветик мой, распорядиться?

– Сумею, дед!

– Ну и умница. И дай, Боже, тебе сил и здоровья для трудовой жизни… а вот и твоя мать пришла… Здравствуй, Анюта, здравствуй, голубка, – все с тою же радостной улыбкой закивал старик.

Анна Ивановна поцеловала в плечо отца и подала записку Липе.

– Александр сейчас из города прислал, – проговорила она упавшим голосом. – Что делать, Липушка, и не придумаю я…

– «Милая мама! – стала читать вслух записку Липа. – Отец узнал, что нашу Липу выгнали из аршиновского дома, и, можешь себе представить, в какое пришел бешенство. Он грозит ее выгнать так же из своего дома, как выгнали Аршиновы. Ты знаешь, что он способен на все. Было бы лучше, по моему мнению, если б Липа ушла от нас сама, не дожидаясь новых оскорблений. Прочти эту записку ей, и пусть она сама решит, как лучше поступить в данном случае»…

– Иуда! Иуда! – прошептал старик, склоняя свою голову на грудь.

– Я этого ожидала, дедушка! – перебила его Липа, роняя записку и поднимаясь с дивана. – Спасибо Александру, что он меня избавил от лишних сцен…

Анна Ивановна заплакала.

– Чужая! Всем я чужая стала! – с грустью проговорила Липа, подходя к матери.

– А я-то… я-то, Липушка! – прорыдала Анна Ивановна. – Грех тебе… грех…

– Мама, милая! Я говорю не про тебя с дедушкой… Вы, только вы одни близки и дороги моему сердцу… И вас я люблю больше всего на свете… Не плачь, мамушка, а радуйся… я пойду по новой дороге навстречу счастью… найду его – вы порадуетесь, не найду – пенять ни на кого не стану.

– Бедная моя… страдалица…

– Перестань, Анюта! – перебил дочь старик. – Слезами ты Липушке не поможешь… ей мужество теперь нужно, ободрение да слово ласковое, а не твои глупые бабьи причитки да нюни.

Липа подошла к деду и крепко сжала его в объятиях.

– Спасибо, дед, за все… И за любовь, и за ласку, и за теплое слово…

– Не падай духом только, Липушка, да силы береги… слышишь, детка?

– Слышу, дедко! – отозвалась, улыбаясь, Липа. – А на новоселье ко мне придешь?

– Приду… приду и крендель принесу… А… мы с ней придем… с матерью твоей… а? Ладно, что ль?

– С радостью ждать буду. Не осудите только, может быть, приму не так, как бы следовало принимать гостей дочери Алеева и жены Аршинова… Прощай, дедушка!

– Куда же ты, Липушка?

– Туда, куда влечет меня мой жребий! – улыбнулась грустно Липа. – Мне, как Вечному жиду, все говорят одно только слово: «Иди! иди!» И я иду. Прощай, мама!

– Господи! Испытуешь Ты меня, наказуя своею праведною десницей! – припала, рыдая, к груди Липы Анна Ивановна. – Покоряюсь воле Твоей святой… прощай, дочушка, прощай, ненаглядная!..

– Мама, перестань, – отстранила от себя ласково Липа мать. – У всякого человека своя судьба… Я фаталистка и поэтому смотрю вперед без