Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

В ногах Ивана сидела убитая горем Арина Петровна и, скрестив на груди руки, с мольбою смотрела на иконы.

Слова не сходили у ней с языка, только одни глаза молились и просили Бога пронести мимо нее новую чашу горести.

– Чего искал, то и нашел! – проговорил Афанасий Иванович, смотря с сожалением на Ивана.

– Не он искал этого, Афанасий Иванович, – отозвалась Арина Петровна, с негодованием смотря на мужа, – а мы ему нашли… мы…

Аршинов побледнел и опустил голову на грудь.

– И этому нашли, и Сереже… один при последнем издыхании, а другой тает, как свеча. Мы уготовили им такую кончину, а не они искали ее… совесть свою, совесть спроси…

– Довольно! – сурово перебил ее старик. – Мне твои указки не нужны… Молись лучше, а не учи!..

Он подошел к сыну и нагнулся над постелью.

– Выпьем, братцы, выпьем, – бормотал в бреду Иван, ловя воспаленным ртом воздух, – что мне папаша? Папаша мне чужой… ни души у него, ни чувств настоящих нет… Андрей у него и деньги, а чувств нету… нету…

Афанасий Иванович отскочил, как ужаленный, от постели умирающего, сел в кресла и повесил свою седую голову.

«И этот… тоже! – пронеслась у него мысль. – Да неужели я… я виной всему».

И горько стало на душе Аршинова, и больно.

Ему жаль было Ивана, как человека, правда, больного, погибшего, но все-таки человека, к которому он хотя и не чувствовал ничего, кроме простого сожаления, но который был родным ему и по духу, и по крови…

Перед его духовными очами понеслись картина за картиной, сцена за сценой. Вся жизнь прошла перед ним в каких-нибудь полчаса, проведенных у постели умиравшего сына, и только тут, у смертного одра этого полутрупа-полуживого человека, он понял и сознал всю суетность и всю неправду своей жизни.

Беспощадно анализируя все те жизненные крупицы, из которых слагалась его «богобоязненная» жизнь, он с ужасом оглянулся назад и увидел бездну, из которой не было выхода.

Семья разлагалась и гибла. И виною этой гибели были не обстоятельства, не зависящие от его воли и желания, а именно он сам, жалкий деспот и самолюбец, считавший себя непогрешимее папы.

Какая цель была его жизни? Счастье семьи? Нет. Один сын умирает на его глазах, другой – умирал за глазами, а третий… двоих, таких же единокровных сыновей, по советам этого третьего он погубил ни за что ни про что, только потому, что один был «слабый» человек, а другой мыслил не так, как того желал и этот третий, и он сам. Деньги?.. Нет. Собирать деньги для денег не было девизом Аршинова. Он работал не для того, чтоб собирать сотни тысяч, миллионы, а работал потому, что не мог не работать, когда вокруг него кипела работа, когда с малых лет эта работа стала необходимою потребностью его жизни… Для кого, для чего же он работал, копил и жил целую жизнь?

Для себя с женой? Им так было мало нужно, что не стоило работать, как работал Афанасий Иванович. А семья гасла, как гаснет лампада без масла…

Зачем все это? К чему?..

– Афанасий Иваныч, – прервала его мысли Арина Петровна, – за священником бы послать… душу свою загубленную очистил бы Ваня…

Загубленную душу! И он, родной отец, загубил эту душу… так ли бы умирал сын, если б он, отец, захотел только, чтоб Иван был другим человеком?..

Аршинов, шатаясь, подошел к сыну и взял его руку.

Рука была холодна и не отвечала на пожатия отца…

– Пашка! Пашка! – бормотал Иван, вертя беспомощно головой. – Змея!.. Змея лютая!.. А все папаша… деньги… жаль ему… с собой возьмет… в могилу… в могилу… Мамаша! Мамаша! Зверь он… Видишь эту тигру?.. Это папаша!

– Афанасий Иваныч! Не слушай ты Ваню, бред это у него! – шептала Арина Петровна, видя, как страдает ее муж. – Не волен человек в своих словах в лютой болезни.

– Тигра, – проговорил Аршинов, – тигра! Слышишь, жена? Я – тигра! Я! Тигра и есть, хуже, хуже!

– Не слушай его, оскорбительны слова твоему сердцу, Афанасий Иваныч, не слушай, пошли за священником, дай умереть ему христианином.

– Он и умрет христианином, а я… я-то умру ли им? Ваня! Ваня! Я тут стою, – слышишь? Тигра твоя лютая, очнись, Ваня, родной мой!

Арина Петровна схватила за руки мужа, колотившего себя в грудь, и отвела до кресла.

– Афанасий Иваныч, не в укор он это тебе, жар у него.

– Пусти, жена.

– Умирает ведь он, Афанасий Иваныч, дай ты ему хоть умереть-то спокойно, за батюшкой, за священником, последнее-то, отцовское, исполни.

Аршинов вскочил с кресла и бросился из комнаты сына.

Он слетел вниз, выбежал на двор, подбежал к воротам и остановился.

Дворник, увидав искаженное лицо хозяина, попятился на мостовую и выронил из рук скребок, которым он чистил тротуар.

– Священника, скорей! – прохрипел Афанасий Иванович. – Для Вани, умирает ведь, умирает, слышишь? Скорей!

Дворник бегом пустился к батюшке. Афанасий Иванович, проводив его глазами и потирая лоб, побежал в дом.

Внизу он наткнулся на Андрея, скорчившего печальную рожу.

– Иди, – схватил его за руку старик, – иди туда и проси прощенья! Ты, ты все…

– Папаша!

– Иди! – странно вскрикнул старик. – Умирает, слышишь ты, умирает!

Андрей съежился и побежал кверху.

Аршинов, дрожа и тяжело дыша, следовал за ним. Когда он вбежал в комнату Ивана, ноги его не слушались и не шли далее. Он словно прирос у порога и, схватившись руками за дверь, уставился на умиравшего сына, над которым склонилась мать.

– Тише! Тише! – шептала она, грозя рукой. – Ваня кончается.

Андрей остановился среди комнаты и упал на колени.

– Умер? Умер? Жена, да что ж ты молчишь, умер? – спрашивал Афанасий Иванович, делая шаг вперед.

– Скончался, не дышит… Господи, за что? За что? – простонала Арина Петровна и упала на грудь сына, утопая в рыданиях.

Афанасий Иванович поднял глаза на икону.

XXIX

Услыхав рыдания жены, Аршинов вздрогнул, быстрыми шагами подошел к трупу сына, перекрестил его и, поклонившись до земли, вышел в залу… Ноги его дрожали, губы тряслись… Он сел на первый попавшийся стул и застонал.

Стон, вырвавшийся из железной груди Афанасия Ивановича, долетел до чуткого слуха Андрея. Он подбежал к отцу и окинул его