Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Не суди, Зиновьич, да не судим будеши. Праведников на земле нет. Может быть, я и виноват, но я все-таки отец и должен в детях видеть повиновение, а не сопротивление. Не понять тебе этого, Зиновьич… Меня может только тот понять, у кого были дети, а судить людей со стороны – ничего нет легче.

– Каюсь, Афанасий Иванович, сорвалось с языка, во всех отношениях.

– Я на тебя и не сержусь. Каждый волен о людях свое мнение составить. Так не забудь пригласить докторов-то, и что нужно им, помощь какую…

– Раньше бы эту помощь следовало.

– Не я тому виной!

– Не знаете вы вашего сына, Афанасий Иванович, ни у кого он помощи просить не станет, и сейчас, если бы не болезнь, в постель Сереженьку уложившая, ни за что бы он от вас помощи не принял. Вы горды, Афанасий Иванович, во всех отношениях, горды-с, так не забывайте, что Сереженька – ваш сын родной, а яблочко от яблоньки недалеко падает, и примет-то он эту помощь не знаючи, от меня, подумает, а со мною он счеты сведет, ежели Бог воскресение с одра ему пошлет. Так-то-с. А за помощь Сереженьке я вам земно кланяюсь.

И Подворотнев, поклонившись до земли Аршинову, отправился прямо к Сергею.

Сергей едва бродил. День он чувствовал себя хорошо, а два – скверно. Кашель и ночные поты его мучили ужасно.

Больной не спал ночи напролет. Часто заглушая рукою душивший его кашель, он, шатаясь, как пьяный, подходил к кроватке сына и с тоскою смотрел на безмятежно спавшего ребенка, румяные щечки которого, при свете лампады, дышали таким покоем и здоровьем, что у Сергея невольно сжималось сердце, а на глаза выступали слезы.

Липа, у которой со времени болезни Сергея слух стал чуток до крайности, просыпалась от малейшего его движения, уводила больного от постельки сына и укладывала в кровать.

– Сережа, голубчик, – молила она его, – усни, тебе сон необходим.

– Не могу я спать, Липа, – отвечал обыкновенно тот. – И грудь болит, и кашель душит. Знаешь, я перестал верить в нашего доктора. Мне кажется, он совсем не понимает моей болезни.

– Я ему верю, Сережа.

– Ну да, потому что ты женщина, – сказал Сергей. – Ты ровно ничего не понимаешь в медицине. Положим, я знаю тоже немного, но, во всяком случае, гораздо больше тебя. Ну, как это он не может остановить кашель? От кашля леденцовые лепешки отлично помогают, а он меня мучает какою-то микстурой. Да, Липа, он, может быть, и хороший человек, но доктор плохой.

– Хорошо, Сережа, вот придет Аркадий Зиновьич, и я попрошу его пригласить другого.

– Погоди, я сперва переговорю с ним.

И на другой же день Сергей серьезно спрашивал доктора о действии леденцовых лепешек на кашель.

– Отлично действуют, – согласился доктор. – Кушайте лепешки.

Сергей оставался доволен доктором, посылал за лепешками и, разумеется, продолжал кашлять по-прежнему.

О серьезности своей болезни он узнал случайно. Как-то раз, вечером, когда Липа, измученная и разбитая, бросилась в постель, он не нашел в графине воды.

С графином он отправился в кухню и, едва ступая, чтобы не разбудить Липы, отворил дверь.

В кухне сидела кухарка с мужем и говорила о болезни барина.

Он так и вернулся в свою комнату с пустым графином: и зачем ему была вода, когда он узнал наконец, как называлась его болезнь?

Сперва он поразился этим открытием, а затем успокоился, но зато лихорадочно хватался за всякие советы, устные и печатные, дававшиеся заболевшим чахоткой. Липе он не говорил, что он знает, какая у него болезнь. Почем знать, может быть, и она сама не подозревает, что он серьезно болен, и что доктор, щадя ее разбитые нервы, обманывает ее так же, как и его самого.

Он глотал микстуры, прописанные доктором, но глотал также и разную дрянь, вроде винных ягод, изюма и т. и., прописанных советами досужих людей.

Сидя на постели, он развертывал пакетики и с лихорадочною торопливостью проглатывал содержимое.

Он был уверен, как и все вообще чахоточные люди, что, проглотивши несколько десятков пакетиков этой дряни, он выздоровеет окончательно и от чахотки не останется даже и следа.

Эту веру поневоле поддерживали в нем и окружающие его. Зачем отравлять последние дни умирающего сомнением?

Смерть не страшна, когда она далека от воображения умирающего человека и когда этот умирающий верит в свое воскресение.

О смерти Ивана ему сообщил Подворотнев вскоре после похорон и отъезда Афанасия Ивановича в Киев.

Сергей с любопытством расспрашивал о последних минутах жизни брата и его похоронах.

– А меня так не похоронят! – вырвалось у него. – Сосновый гроб в три целковых, да «Упокой, Господи» гнусавого дьячка – таковы будут похороны Сергея Аршинова, Аркадий Зиновьич!

– Что это вы, Сереженька, о смерти вдруг, во всех отношениях? Иван Афанасьич – другое дело, спился и погиб.

– А я вот и не пью, а гибну, и скоро погибну, Аркадий Зиновьич.

– Христос с вами, Сереженька, грешно вам это говорить, вот, Бог даст, дождетесь весны и поправитесь, поедем с вами в деревню, на чистый воздух да на подножный корм и, во всех отношениях, к осени молодцами будем.

– Вы думаете, вы уверены в этом? – схватился Сергей за ободряющую мысль старика.

– Во всех отношениях, даже уверен, не надо духом только падать, в руки себя, Сереженька, возьмите. Ну, что вы колодой-то лежите все? Возьмите да по комнате пройдитесь, скушайте чего-нибудь.

– Пожалуй, действительно, я распустил себя, а все Липа – только встанешь, сейчас бежит: «Лежи, Сережа, тебе лучше лежать», – а в деревне хорошо весной, Аркадий Зиновьич, запах цветов, воздух соснового леса, а птички? Немолчный хор с утра до ночи, все поет, радуется и хвалит Творца вселенной, мертвый и тот оживет в такой природе. Мы на фабрику поедем, Аркадий Зиновьич, отец позволит, не зверь же он!

– Конечно, позволит, во всех отношениях позволит.

– А у нас на фабрике хорошо весной, рай, Аркадий Зиновьич, настоящий рай, а действительно, надо пройтись по комнатам, я залежался.

Сергей вскочил с постели и, держась руками за мебель и стены, добрался до двери.

– Не могу, не могу дальше! – проговорил он, хватаясь за руки Подворотнева. – Чувствую сам, что таю, гасну.

И Сергей гас.

От Липы осталась одна