Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

Она отупела от горя и превратилась в машину, которая в известные часы пила, ела, спала и разговаривала с окружающими.

Для нее погас свет, и жизнь утратила всякий смысл.

Тот Сережа, что плакал и кричал в маленькой постельке, призывая к себе маму, не вызывал уже у ней более ни радостной улыбки, ни радостного чувства; все ее мысли и чувства были прикованы к постели умиравшего Сергея.

Она знала, что его скоро не будет, она видела, как гаснут его силы и разрушается земная оболочка, она чувствовала, что с ним, с этим человеком, которому она отдала все, что может только отдать любящий человек такому же любящему человеку, гибнет и ее счастье, и самая жизнь, и поэтому она, с жадностью скряги, ловила потухающие взгляды Сергея и, затаив дыхание, слушала его вздохи и стоны.

«Его скоро не будет… не будет! Совсем не будет!» – говорило ей сердце, и Липа, ломая руки, с отчаянием, не сводя глаз, смотрела на ввалившиеся щеки и лихорадочно блестевшие глаза умиравшего друга.

Арина Петровна, проводив мужа в Киев, целыми днями просиживала у постели сына.

Она тоже, как и Липа, молча упивалась стонами сына и, утешая бедную Липу, как могла и умела, возвращалась домой и кричала в исступлении:

– Господи! Пошли мне смерть! Смерть мне, Господи!.. Убей меня, нету больше моих сил!..

Была чудная весна. Реки прошли в первой половине марта, а в начале апреля весна развернулась во всей красе. Все цвело и благоухало.

Пасха была поздняя. Афанасий Иванович возвратился из своего путешествия на Страстной неделе. Он вернулся бы и ранее, да разливы рек на юге помешали ему.

Вернулся он покойным и радостным.

Улыбаясь, поздоровался он со своими, раздал всем просфоры и, потолковав с Андреем о делах, прошел в спальню Арины Петровны.

– Ну, мать, – проговорил он довольным голосом, – о делах переговорил, теперь давай с тобой о пустяках калякать.

Арина Петровна подняла на него глаза. Аршинов сразу бросил шутливый тон и потупился.

– Что там? – проговорил он тихо.

– Сережа… умирает… – задыхаясь от рыданий, прошептала она.

– А доктора? Что доктора? – выкрикнул он.

– Говорю, умирает!.. Умирает, слышишь, Афанасий Иванович? Умирает!..

– Слышу, все слышу! – ответил Аршинов и быстрыми шагами сошел вниз. – Лошадь! – крикнул он горничной. – Поскорей только! – И вошел к Андрею.

– Папаша! – вскочил тот со стула, отбрасывая в сторону газету.

– Сергей… умирает… слышал? – угрюмо спросил он Андрея.

– Не слыхал-с… вообще, такие известия я не допускаю-с… Ввиду того…

Андрей запнулся. Старик молча покачал головой и усмехнулся.

– Я к нему еду… проститься… Один умер без благословения… так хоть этот-то… – Голос Афанасия Ивановича дрогнул. – Благословлю и… один ты у меня останешься!.. Прощай!

Аршинов повернулся круто и вышел на крыльцо.

XXX

Сергей в этот день чувствовал себя лучше.

– Я оживаю, – говорил он доктору, посетившему его утром, – мне так хорошо теперь.

– Отлично, – ответил доктор, улыбаясь грустно, – да и как не ожить, посмотрите, какая чудная весна стоит.

– Душно только вот, доктор, окно бы отворить, если можно.

– Можно, можно, – поспешил тот, растворяя окно, выходившее в маленький садик. Струя свежего воздуха и неугомонное щебетанье воробьев ворвались в душную комнату Сергея и заставили его приподняться на постели.

– Как легко дышится, доктор, – улыбнулся Сергей, тяжело дыша и с жадностью смотря на прыгавших по веткам сирени птичек, – и какой воздух, чудный воздух. Липа, открой мне грудь, вот так, Сережу унеси; простудишь, да унеси же, – простонал он хриплым голосом. – Боже мой! Меня только раздражают все.

Липа поспешила вынести ребенка, игравшего в углу с кошкой.

– Ребенка так легко простудить, – успокоился Сергей, доставая из-под подушки пакетик с винной ягодой, – вы смеетесь, доктор, а мне очень помогает вот это, ягода винная, – говорил он, с трудом разжевывая сухую ягоду.

– И не думаю смеяться, Сергей Афанасьич. Если вы чувствуете, что ягода помогает вам, кушайте на здоровье.

– Не могу больше, – отпихнул пакетик больной, – в деревню, скорей бы в деревню.

– А вот поокрепнете немножко, я вас и отправлю.

– Пожалуйста, отправьте, доктор, я знаю, что там, на этом просторе, я оживу; не правда ли, ведь я могу еще жить? Чахотка иногда длится долгие годы.

– Я и не сомневаюсь в этом.

Сергей схватил за руку доктора и привлек его к себе.

– Липе не говорите только, ее убьет, бедную, если она узнает, что у меня чахотка, – прошептал он, откидываясь на подушку и закрывая глаза.

Доктор пощупал пульс Сергея, пожал ему руку и вышел.

В соседней комнате он встретил Подворотнева.

Аркадий Зиновьич вздохнул и вопросительно посмотрел на доктора.

– Плох, совсем плох, – тихо проговорил доктор.

Подворотнев вздрогнул.

– А он себя лучше нонче чувствует, доктор, во всех отношениях, бодрее выглядит.

– Обыкновенная история! Для чахоточных чем лучше, тем хуже.

– Значит, никакой надежды нет?

– Никакой.

Подворотнев потупил глаза в землю.

– Прощайте, – протянул доктор руку старику.

– Вы уезжаете? Когда же вы опять заедете? Не для него хоть, – кивнул он по направлению комнаты больного, – а для спокойствия Олимпиады Сергеевны.

– Да едва ли я нужен буду, а впрочем, послезавтра постараюсь.

– А лекарство, доктор?

– Давайте микстуру, которую я прописал, и больше ничего.

Доктор пожал руку старику, простился с Липой и уехал.

Подворотнев вошел к Сергею и кашлянул.

– А, это вы! – открыл глаза Сергей. – Спасибо, не забываете меня, а мне лучше сегодня, и грудь не так болит, и силы, силы больше.

– И слава Богу, Сереженька! Теперь, Бог даст, вы и на поправку пойдете, во всех отношениях, вы бы, родной, скушали чего, сил-то без еды не наберешь.

– Не могу есть, ничего не хочется, молоко пил и то не идет в горло. А тепло, Аркадий Зиновьевич, на дворе?

– Благодать стоит, Сереженька, во всех отношениях весна настоящая.

– Ах, как мне в деревню хочется, тянет туда, в поле, на простор, на волю, вон уже листья распустились, и трава зеленеет.

– Через недельку доктор обещал вас в деревню отпустить.

– Поскорее бы, дышать здесь нечем, а там сколько воздуху, света