Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

Сергей снова закрыл глаза и скрестил руки на высоко подымавшейся груди.

– Олимпиада Сергеевна! – тихо позвал Липу Подворотнев, просовывая в дверь голову. – Подите сюда.

Липа на цыпочках вышла из спальни Сергея и увидала старика Аршинова, стоявшего с Подворотневым.

Липа побледнела и выпрямилась.

Афанасий Иванович медленными шагами подошел к Липе и обеими руками схватил ее правую руку.

Липа подняла глаза на свекра.

Лицо Аршинова выражало одно страдание, а в глазах стояли слезы.

Он тяжело дышал и, сжимая крепко руку невестки, не знал, что сказать ей.

Борода его тряслась, губы дрожали.

Он смотрел на невестку и что-то шептал беззвучно.

– Что Сережа? – проговорил он наконец. – Я слышал, правда ли?

– Сережа умирает! – прошептала Липа. – Его не будет скоро, скоро не будет!

– Липа, Олимпиада Сергеевна, я пришел проститься с сыном.

– С сыном? – горько проговорила та. – Он давно уже вам не сын.

– Всегда им был, Олимпиада Сергеевна, всегда, – зашептал с жаром старик, ловя руки Липы, – я человек, я ошибался, но сыном он мне был всегда! Я отец, несчастный отец. Липа, дайте мне хоть благословить, пустите меня! Зиновьич, скажи ей, что я имею право, нас рассудит только Бог.

– Афанасий Иванович, неужели вы думали, что я не допущу вас видеть его? Мне горько только, больно, тяжело!

– Я знаю, все знаю, не тот я теперь, смирился, Олимпиада Сергеевна, и сознал свой грех. Сережу мне видеть, ради Бога, Олимпиада Сергеевна!..

– Я предупрежу его, я боюсь, как бы ваше неожиданное появление не потрясло его.

– Липа, – донесся до них голос Сергея, – с кем ты там и о чем споришь?

Липа вбежала в спальню больного и нагнулась к нему:

– Сережа, милый, ты ничего не будешь иметь против, если тебя захочет навестить отец?

– Отец? – приподнялся он. – Отец? Он здесь? Да? Липа!

– Милый, дорогой мой…

– Он здесь, я слышал его голос, я узнал его, пусть, пусть войдет, отец он, Липа, я это помню…

Липа одним прыжком очутилась у двери и впустила Афанасия Ивановича.

Аршинов быстрыми шагами подошел к постели Сергея и всплеснул руками.

– Папа, папа! – прошептал Сергей, ловя руками воздух. – Я умираю…

Мощная фигура Афанасия Ивановича как-то сгорбилась сразу и пошатнулась. И упал он, как срезанный бурей колос, на колена и, хватая дрожащими руками одеяло и подушку на постели сына, застонал, как раненый зверь.

– Сережа! Сын мой, прости меня! Прости твоего несчастного отца.

– Мы оба… виноваты… не надо говорить об этом… а я рад видеть тебя, папа… дай мне руку… вот так… Липа, и вы… Аркадий Зиновьич… Сюда… ко мне… мне легче, когда… я вижу вас…

– Сережа, Сережа! – глухо рыдал старик. – Вот до чего довела тебя моя проклятая гордыня… Простишь ли ты меня?

– Я всех… и всем прощаю… себя виню… больше всех себя… трудно, невозможно одному… бороться… против целого… общества… и я погибаю за это… а кому нужна… моя жизнь? Кому?

Сергей задыхался…

– Тебе трудно, Сережа, не говори много, дорогой! – припала к руке его Липа.

– Нет… я ничего… выше подушку… подушку… Жарко мне… окна отворите… душно…

– Окна отворены, милый.

– Хорошо!.. Папа! У меня… к тебе просьба… слышишь?

– Слышу, Сережа… слышу…

– Не брось… ее… и сына…

– Это… мой долг… святой долг…

– Сына… человеком… человеком сделай… пока жив… а там… сам уж… дорогу… Липа! Тяжко мне… дышать нечем… – Сергей заметался на постели, широко разбрасывая руки и с тоской смотря на окружавших. – Лучше было… и вдруг опять… воздуха нет… темнеет в глазах… Папа!.. Липа!..

– Сережа, ты, может быть, сесть хочешь… тебе лучше будет.

– Нет… подушку выше… так лучше… вот и хорошо. Надо уметь… выбрать… а то все хорошо… будет хорошо… и дышать хорошо стало… а грудь… грудь не болит.

Голос Сергея становился слабее. Он раскинул беспомощно руки и вытянулся.

Липа словно окаменела. Она нагнулась над изголовьем Сергея и смотрела на него своими широко раскрытыми от ужаса глазами.

– Где вы? Я не вижу… вас! – еле шептал Сергей. – Колокольчики… звенят… тройка… эта тройка… за мною… мама… мама… я в деревню… в деревню…

И ни звука больше…

Подворотнев подошел тихо к Сергею, нагнулся над ним, перекрестил его и выпрямился.

– Скончался! – проговорил он и, припав к ногам друга, заплакал.

Липа с нечеловеческим стоном схватила холодную голову Сергея и прижала ее к своей груди.

– Умер?.. Нет… этого не может быть… он спит… он заснул! – кричала она в каком-то исступлении. – Сережа! Сережа! Проснись… я… Липа твоя… здесь я, Сережа!

Старик Аршинов поднялся с колен и, шатаясь, подошел к окну.

– Все Бог! Все Бог!.. – шептал он, поднимая глаза к небу.

А в соседней комнате раздавался веселый смех ребенка, и в открытые окна неслось жизнерадостное щебетанье птиц, купавшихся в теплых волнах весеннего воздуха.

Часть вторая Дети

I

Стоял жаркий июнь.

По одному из просеков в Сокольниках летела пара взмыленных рысаков, запряженных в изящную коляску.

В коляске, откинувшись на шелковую подушку, полусидел-полулежал плотный господин лет за пятьдесят, с коротко подстриженной бородкой с сильною проседью и густыми, свисшими бровями, из-под которых лениво выглядывали большие темно-серые глаза.

На его длинных, сивых кудрях белела настоящая панама с трепетавшими от толчков и легкого ветерка широкими полями, а на плечи был накинут чесунчовый макинтош. Господин нетерпеливо постукивал по дну коляски палкой, которую он держал в правой руке, затянутой в светло-серую перчатку, и безучастно смотрел на встречных проезжающих и проходящих дачников.

С некоторыми он раскланивался, едва прикасаясь двумя пальцами до шляпы, другим свободной рукой посылал нечто среднее между приветом и воздушным поцелуем.

Пролетевши почти весь просек, рысаки уменьшили бег перед дачей, на резной калитке которой красовалась надпись «Дача Аршинова», круто завернули в решетчатые ворота, отворенные настежь, и подкатили к крыльцу большой красивой дачи с вычурною резьбой.

С крыльца кубарем слетел высокий прыщеватый лакей во фраке и, почтительно поддерживая под руку господина в панаме, высадил его из коляски.

– Никого еще нет, Федор? – справился он у вытянувшегося в