Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

Афанасий Иванович вздрогнул, как ужаленный, и побледнел, как смерть.

– Я увидала Сережу в день моей несчастной, позорно несчастной свадьбы… я увидала его и поняла инстинктом, что нас подло обманули… родные отцы! И я тут же, Афанасий Иванович, в день своей свадьбы, на ступенях церкви, дала клятву быть женой… Сережи! Слышите ли вы меня теперь, Афанасий Иванович?

– Негодяйка! – едва мог выговорить старик.

– Вы можете делать что хотите: плюйте на меня, презирайте, убейте, но я от своего слова не отступлюсь… Ни за что! Ни за что!.. И никогда!..

Афанасий Иванович обвел страшным взглядом всех и развел руками.

– Это что же такое? – бормотал он. – Разбой!.. Нигилизм!.. Попрание закона… Врешь! Врешь! – крикнул он Липе, схватившейся за руку Сергея. – Ты не на того напала… Я тебя в землю живую заколочу, а любить мужа будешь!

– Никогда и ни за что! – проговорила Липа, трясясь как в лихорадке от волнения.

– Заставлю! – затопал ногами Аршинов и с пеной у рта бросился к Липе.

– Сережа! – чуть слышно простонала она.

Перед разъяренным отцом вырос Сергей.

– Отец! – дрожащим голосом проговорил он.

Слово «отец» поразило Аршинова: он в первый раз в жизни услыхал его от сына и отшатнулся в изумлении.

– Отец, – продолжал Сергей, – есть мера всему, есть мера и человеческому насилию.

– Замолчи! Замолчи! Убью!..

– Я молчал слишком долго. Молчал всегда, уважая в «отце» – отца, но когда этот «отец» перестал быть отцом, я перестал быть почтительным сыном.

– Андрей! Андрей! – задыхаясь, шептал Аршинов. – Что же это такое? Сплю я или все это наяву?

– Наяву-с, о Господи! Долготерпелив Ты и многомилостив! – вздохнул Андрей.

– Есть, отец, на свете справедливость. Кто творит зло, тому злом заплатится сторицею. Я любил тебя, отец, и уважал в миллион раз искреннее и сердечнее, чем эти негодяи, которые купили твою отцовскую любовь – один лакейскими поклонами да уничижением, а другой – распутством, в котором ты видел свою «натуру» и свой «характер», – а чем ты заплатил мне за эту любовь? Тем разве, что всегда издевался надо мною, как над последним приказным от Иверских ворот, или тем, что отнял у меня самое дорогое для меня существо, отнял мое счастье, мою жизнь? И это я прощаю тебе, отец… Ты бродишь во тьме, а слепцу прощается многое, ибо свет – не светит ему… Я прощаю тебе все оскорбления, все, чем отравлена моя жизнь, но оскорбить Липу я не позволю никому! Ни негодяю мужу, ни тебе, отец! Никому!

Афанасий Иванович побагровел и зашатался.

– Ты… ты… учить меня? Меня? – крикнул он с пеною у рта. – Щенок! Молокосос!

– Папаша! Ради бога, не волнуйтесь! – подскочил снова к Аршинову Андрей.

– Андрей! Иван! Бейте их! Бейте! До смерти бейте! – ринулся старик к Сергею, засучивая рукава.

Сергей схватил близкую к обмороку Липу на руки и одним скачком очутился на подоконнике.

Крепко обняв ее одною рукой, он ударил свободной по раме.

Ставни раскрылись, и осколки стекол, звеня и подпрыгивая по каменному тротуару, полетели под ноги прохожих.

– Отец! Если кто-нибудь хоть пальцем дотронется до нас, мы бросимся на мостовую! – проговорил Сергей, весь дрожа от негодования, и кинул на старика Аршинова вызывающий взгляд…

XXV

За запертыми дверями в эту минуту раздался раздирающий душу крик Арины Петровны. Несчастная мать после утренней молитвы спустилась в столовую и, не найдя там ни мужа, ни детей, сердцем почуяла недоброе.

Она быстро взошла наверх и, подойдя к запертым дверям кабинета Афанасия Ивановича, услыхала последние слова Сергея.

Словно острым ножом полоснули они ее материнское сердце. Не помня себя, задыхаясь и дрожа, она неистово стала колотить руками в дверь и кричать раздирающим голосом:

– Пустите! Ради Бога! Ради Пречистой Матери… Пустите! Да пустите же, душегубы!

Иван бросился к дверям и впустил обезумевшую мать.

– Сережа! Сын мой! – бросилась она к окну. – Пожалей свою несчастную мать!.. Сойди! Они не посмеют… слышишь, Сережа?.. Не посмеют сделать тебе худого!..

Арина Петровна едва стояла на ногах; она вцепилась в сюртук Сергея и повернулась к мужу.

– Душегуб! Разбойник! На свое порождение руку поднял!.. Будь ты проклят со своей гордыней! Проклят! Проклят!

Афанасий Иванович потемнел как-то сразу и пошатнулся.

– Андрей! Иван! – закричал он сдавленным голосом. – Гоните их вон… и Сережку, и эту распутницу… Отрекаюсь я от них… да гоните же, анафемы! Вон отсюда!.. Поганой метлой гоните… чтоб и духу их развратного здесь не было… вон! – затопал он ногами и, упав в кресло, схватился за ворот рубашки и застонал: – Душно мне… душно!

Арина Петровна и Андрей с Иваном бросились к Афанасию Ивановичу, рвавшему на себе рубашку и ловившему искривленным ртом воздух.

Сергей соскочил с окна и, придерживая за талию Липу, остановился в дверях.

– Прощай, отец! – проговорил он, с грустью смотря на отца. – Нас с тобой рассудит Бог!

Афанасий Иванович хотел что-то ответить, но беспомощно замахал руками и, откинувшись на спинку кресла, захрипел.

– Скорей отсюда, Липа! Как можно скорей! – шепнул Сергей, выбегая из кабинета.

Липа дрожала как в лихорадке и крепко жала руку Сергея.

– Возьми только самое необходимое, – продолжал Сергей, – и успокойся… ты дрожишь вся… Я доведу тебя до твоей комнаты…

– Нет, милый, не надо… я сама… это ничего, пройдет… вот видишь, я и покойна! – улыбнулась она. – Укладывайся ты скорей… я не вынесу новых оскорблений!

– Мы выгнаны. Сильнее этого оскорбления им не придумать, моя дорогая…

– Зато мы теперь свободны. Не правда ли, Сережа, свободны ведь? И навсегда? – схватила Липа за руки Сергея.

– Навсегда, моя радость. Свободные, как птицы, понесемся мы с тобой по бурному житейскому морю, деля пополам все, что ни пошлет нам судьба. А выбьемся из сил, утонем в этом море без ропота и проклятий, но с благодарностию за пережитые минуты счастья. Вперед, моя дорогая!

– Вперед, мой милый!..

Они разошлись.

Сергей, поднимаясь к себе, остановился, услыхав поднявшуюся в доме суматоху.

До его уха долетело приказание Андрея, отданное кому-то из прислуги:

– Скорей за доктором, с папашей удар!

Сергей почувствовал что-то вроде укора. Его сердце болезненно сжалось, и глаза затуманились слезой.