Храм Фортуны - Элоди Харпер

– Спасибо, – говорит Амара рабыне, когда та заканчивает.

– Может быть, теперь проводить госпожу в столовую? – спрашивает девушка.

Амара следует за ней, посадив Руфину на бедро. Зимняя столовая Помпониана – большая, элегантная комната, выкрашенная в зеленый цвет, с тремя огромными диванами. На них уже сидят две женщины – одна лет пятидесяти, другая гораздо моложе. Рабыня моет ноги Амаре перед входом в комнату, пачкая еще одно полотенце. Амара вздрагивает, когда ткань касается стертой кожи.

– Я – Волусия, – заявляет пожилая женщина вошедшей Амаре с видом хозяйки, которая не позволит даже концу света испортить ужин. – Жена Помпониана. Это моя дочь Корнелия, которая вместе с мужем приехала к нам из Суррента.

Амара садится на диван напротив, остро чувствуя, насколько грязна ее одежда, и устраивает на руках Руфину.

– Я Амара, вольноотпущенная адмирала, обрученная с Деметрием. Это моя дочь, Руфина. Рада познакомиться с вами обеими.

В отличие от матери, Корнелия, сгорбившаяся на диване, явно испугана. Ей едва удается пробормотать приветствие в ответ. Амара оглядывает комнату, пытаясь придумать, что еще сказать.

– Живопись в вашем доме великолепна. Мы словно сидим рядом с Пенелопой и ее станком – я никогда раньше не видела, чтобы ее так изображали.

У Волусии довольный вид.

– Ткачество – это умение, которым должны владеть все женщины. Иногда я сама тку одежду мужу.

Амара вежливо кивает в ответ, надеясь, что ее не спросят, ткет ли она для Деметрия, когда появляется Плиний с хозяином и молодым человеком, должно быть зятем Помпониана.

– Видите, – радостно заявляет Плиний, – я знал, что после ванны у всех нас прояснится в голове. – Все улыбаются, хотя видно, что им тяжело дается это притворство. Входят два раба с тарелками еды и ставят их на маленькие столики рядом с диванами. Амара задумывается, каково им, обязанным прислуживать в такое время. Плиний выбирает жареную птичку и несколько вареных яиц. – Твое гостеприимство, как всегда, на высоте, Волусия.

Никто больше не проявляет желания поддержать беседу, но после бокала вина все становятся немного смелее, хотя и не совсем соответствуют настроению адмирала.

– Как, по-твоему, есть надежда, что подует попутный ветер? – спрашивает Помпониан.

– Пока особой надежды нет, – признаётся Плиний. – Но завтра будет новый день.

– Мы же не станем ждать до завтра, правда? – всхлипывает Корнелия. – О! Лучше бы мы вообще не уезжали из Суррента!

Она начинает плакать. Ее муж Максимус, на вид не менее несчастный, похлопывает ее по плечу.

– Что ж, после ужина мы могли бы выглянуть наружу, – соглашается Плиний. – Посмотрим, что там с погодой.

Они продолжают трапезу, хотя из всех присутствующих аппетит, похоже, разыгрался лишь у Руфины. Амара кормит голодную дочь кусочками яиц и птицы, а Волусия мужественно расспрашивает ее о подготовке к свадьбе. Амара отвечает, что она должна была состояться здесь, в Стабиях, во время Сатурналий. На этом Волусия замолкает, и все смотрят друг на друга, гадая, как будут выглядеть Стабии в декабре. Они заставляют себя продолжить трапезу и беседу, хотя ее ведет в основном Плиний, чья живость немного раздражает. Амара то и дело смотрит на него, пытаясь понять, действительно ли он так спокоен, как кажется. Его маска остается безупречной до тех пор, пока дом не сотрясается от легкого толчка, заставившего дребезжать бокалы. Только тогда на его лице мелькает тревога, даже страх.

– Может быть, нам стоит выйти на улицу, – говорит он, – и посмотреть, что там с бурей.

Все вскакивают с диванов, своей поспешностью противореча показному спокойствию. Амара крепко обнимает Руфину, когда они направляются в сад, расположенный в задней части дома, и укрываются под колоннадой. Амара смотрит на Везувий – и у нее перехватывает дыхание. Гора пылает в ночи, пламя вырывается на ее склоны со злобным остервенением вражеской армии. Огромные столбы дыма поднимаются над ее вершиной, исторгаясь из бушующей в ее сердце кузницы, и в вышине их пронзают молнии и вспышки огня. Зрелище настолько ошеломляет, что Амара лишается дара речи. Корнелия начинает рыдать, и даже Волусия отворачивается, уткнувшись лицом в плечо мужа. Амара прижимает к себе Руфину, уверенная, что та в полном ужасе, но дочь смотрит на Везувий без слез, завороженная видом пламени.

– Я думаю, – медленно произносит Плиний, – некоторые крестьяне, должно быть, оставили костры, когда бежали.

– Крестьяне? – недоверчиво переспрашивает Помпониан. – Гора в огне!

Плиний пронизывает Помпониана взглядом, прежде чем предостерегающе указать ему на рыдающую Корнелию.

– Да, – твердо говорит он. – Крестьяне. Или, возможно, какие-то дома загорелись, когда люди ушли из этой местности. Во всяком случае, нам здесь нечего опасаться.

Два старых друга смотрят друг на друга.

– Может, ты и прав, – бормочет Помпониан. Затем откашливается. – Незачем так рыдать, девочка. Адмирал говорит, что это всего лишь несколько домашних пожаров. Давайте вернемся под крышу.

Семья уходит, а Амара остается стоять с Плинием, который достал из складок мантии восковую табличку. Он открывает ее и смотрит на гору, а затем делает пометки, описывая необычные явления, происходящие у него на глазах.

– Ты не думаешь, что это крестьяне, – говорит Амара, когда он, наконец, убирает табличку. Это не вопрос.

– Как проницательно с твоей стороны, – сухо отвечает Плиний. – Нет, я не думаю, что крестьяне подожгли всю гору. Везувий – это явно еще одна Этна. Хотя и более злобный зверь, чем его сицилийская кузина. – Он наклоняется, чтобы поднять один из множества упавших на пол камней, и поворачивает его в пальцах. – Смотрите, видите, пемза. Вся в дырах. Если бы она не была такой легкой, вес всех этих обломков уже обрушил бы крышу. – Он протягивает пемзу Руфине, и та рассматривает ее с детским любопытством, не уступающим адмиральскому.

Амара не может сдержать единственный вопрос, который ее волнует:

– Мы выживем?

Плиний смотрит на Руфину, все еще разглядывающую пемзу; ее крошечное личико сияет оранжевым в нездешнем свете. Он гладит ребенка по волосам.

– Я прочитал много книг, но пока не нашел ни одной, которая могла бы предсказывать будущее. – Он улыбается Амаре, и она чувствует прилив любви к этому странному, необъяснимому человеку, который сделал так много, чтобы изменить ход ее жизни. – Тем не менее я прибыл сюда, чтобы организовать спасательную операцию. А ты знаешь, как я не люблю, когда мои планы срываются. – Он собирается уходить. – Кажется, сейчас вполне можно вздремнуть, да?

ГЛАВА 19

В других местах к этому времени уже рассвело, но они всё еще находились во тьме, несравнимой с самой беспросветной ночью; ее они разгоняли, зажигая факелы и лампы.

Плиний Младший о последнем дне спасательной операции Плиния Старшего