Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

так это то, что вам раньше не предъявили требования о выезде, – писал французский министр иностранных дел. – Действительно, казалось удивительным, что Екатерина II, год тому назад отозвавшая из Франции своего посланника, терпела в своей столице друга свободы, принципы которого должны были казаться очень странными среди окружающих ее сатрапов и рабов».

«Друг свободы» тем временем благополучно направлялся к русской границе, встречая повсюду со стороны русских властей самое предупредительное отношение, как он сам удостоверяет в письме на имя французского министра иностранных дел. Несколько времени после своего возвращения в Париж он представил Конвенту доклад, впрочем, оставшийся без последствий, о способах поднять против своего правительства русский народ, и в особенности «татар, казаков и другие полуварварские нации, еще мало привыкшие к государственному ярму».

С отъездом Жене в Петербурге оставался все же еще один представитель Франции, а именно заведующий генеральным консульством г. Пато д'Орфлан. В оставленной ему инструкции Жене, среди других возлагаемых на него задач, вменял ему в обязанность «стараться быть точно осведомленным об интригах эмигрантов у императрицы и их происках, чтобы усилить нерасположение этой государыни по отношению к их родине». «Я имею основание думать, – говорится в этой инструкции, – что разрыв наших дипломатических сношений не повлечет за собою разрыва торговых сношений с этой державой, и что лица, исправляющие обязанности французских консулов во владениях императрицы, будут иметь возможность на основании точных указаний торгового трактата спокойно оставаться на своем посту». Эти надежды Жене не оправдались. Через год последний представитель Франции в Петербурге должен был уехать: действие торгового трактата было прервано до восстановления во Франции законной власти.

Как мы видели, уже в июле 1791 г. дано было разрешение русскому посланнику в Париже Симолину, в случае если «продолжающееся неустройство» во Франции примет угрожающий характер, «выехать в немецкую землю под каким-нибудь благовидным предлогом». Симолин после этого оставался на месте еще более полугода и лишь 7 февраля 1892 года покинул Париж. Перед отъездом Симолин, который за последнее время сблизился с королевской семьей, предложил Марии-Антуанетте свои услуги, на случай если она или король пожелают что-либо передать через него австрийскому монарху или российской императрице. Королева с радостью воспользовалась его предложением. Таким образом, русский посланник оказался одним из последних лиц, имевших возможность непосредственно со слов самой королевы поведать внешнему миру о настроениях, мыслях и желаниях несчастных тюильрийских узников. Вот как сам Симолин доносил государыне об этом своем последнем свидании с Марией-Антуанеттой. «В воскресенье вечером королева прислала ко мне одного из своих доверенных секретарей с извещением, что на следующий день в шесть часов вечера она пришлет за мною то же лицо, чтобы привести меня к ней во фраке и в плаще. Ее Величество приняла меня в спальне и, закрыв сама наружную дверь на замок, сказала мне, что не может выразить те чувства благодарности, которыми она и король проникнуты по отношению к Вашему Императорскому Величеству за дружбу и великодушные поступки, и что они ценят полученное ими от меня доказательство преданности и внимания, о котором они всегда будут помнить». Затем королева показала Симолину письма, заготовленные ею для ее брата, императора Леопольда II и для Екатерины, и подробно рассказала Симолину о настоящем положении королевской семьи и о всем, что им пришлось пережить за последнее время, причем слезы по временам невольно навертывались у нее на глаза. Через час в комнату вошел король, который в свою очередь подтвердил, что он все свои надежды возлагает на российскую императрицу. К этому он добавил, что по-видимому в Петербурге и Стокгольме желают, чтобы он вновь бежал из Парижа, но он не видит к сему никакой возможности, а если бы даже это ему удалось, то он был бы вынужден затем играть роль претендента, чего он, конечно, отнюдь не желает. Побеседовав с Симолиным около часу и простившись с ним крайне милостиво, король удалился, но королева продолжала разговаривать, жалуясь на холодность и переменчивость своего брата. Относительно эмигрантов королева сказала; что она не сомневается в преданности и дружеских чувствах, питаемых по отношению к королю его братьями, но она видит, что они всецело подпали под влияние Калонна, который надеется при их посредстве играть первую роль во Франции. Она выразила желание, «чтобы державы, интересующиеся общим делом, убедили графа д'Артуа отправиться в Испанию или в Турин и чтобы для предотвращения неисчислимых бедствий влияние принцев и эмигрантов было сведено к нулю, а на первый план выступили одни иностранные державы». В общем, разговор королевы с русским посланником продолжался более трех часов.

Мария-Антуанетта в 1792 г. Художник А. Кухарски

7 февраля 1792 года Симолин выехал из Парижа и 9-го прибыл в Брюссель, где имел свидание с Бретолем и Ферзеном. Через несколько дней он был уже в Вене. В тот же день российский посол, князь Голицын, представил его канцлеру, престарелому князю Каунитцу. Последний просил его приехать к нему на следующий день для частной беседы. Несмотря на крайне любезный прием, результаты беседы оказались далеко не удовлетворительными. Тщетно Симолин старался убедить канцлера, что король и королева совершенно не довольны новым порядком вещей, что они только вынуждены делать вид, что его одобряют, тщетно старался он внушить ему мысль об опасности, угрожающей всем престолам, «если принципы французской конституции не будут вырваны с корнем, и если эта зараза распространится на другие государства». Его сообщения, его доводы не произвели на канцлера никакого впечатления. Престарелый князь Каунитц – ему было в это время уже за восемьдесят лет, – сухой педант, выросший и состарившийся в традициях придворной дипломатии XVIII века, был совершенно не в состоянии понять грозного значения развивавшихся во Франции событий. Он не без иронии говорил, что ему неясно, чего же собственно желают французские король и королева и каким образом иностранные державы могли бы вмешаться в дела исключительно внутреннего порядка. Что же касается «заразительности принципов французской секты», то, по его мнению, нет оснований их опасаться; нужно лишь тщательно следить за тем, чтобы французские эмиссары не распространяли своего яда; а, в случае если их поймают, следует их повесить или даже колесовать, а с другой стороны, пример того унизительного положения, в которое попала Франция, с тех пор как она восприняла эти принципы, является настолько устрашающим, что другие нации вряд ли захотят ему последовать.

Прием у императора носил крайне милостивый характер. Леопольд II выразил удовольствие, что он получил наконец непосредственные известия от своей сестры, тем более, что известия, передаваемые ему до