Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

сих пор, настолько различались одни от других, что он уже совершенно не знал, чему верить. В письме, которое Симолин передал императору, королева, рекомендуя русского посланника как человека, с самого начала следившего за революцией во всех ее подробностях, просила своего брата отнестись с полным доверием ко всему, что он ему скажет от имени королевской семьи. Однако в ответ на переданную Симолиным просьбу о помощи Леопольд ограничился общими фразами.

Это было одна из его последних аудиенций. Через несколько дней Леопольда II не стало. Его сын и преемник Франц II, молодой человек 23 лет, холодный, расчетливый и мелочный, совершенно неопытный в политических вопросах, но крайне добросовестный, пользовался известными симпатиями в военных кругах, считавших его более склонным к решительным выступлениям, чем его отец. Симолин решил дождаться в Вене аудиенции у нового монарха, который и принял его частным образом вскоре после похорон покойного императора. Заявления Франца II носили несколько более определенный характер, чем слова его отца. Он обещал, что в ближайшем будущем сумеет на деле доказать, какое искреннее участие он принимает в судьбе французской королевской семьи, а также что Симолин вскоре получит от него письмо на имя королевы с точным изложением плана его дальнейших действий, с тем чтобы королева могла сообразовать с ним свое поведение.

Исполнив таким образом возложенное на него поручение, Симолин поспешил в Петербург, куда вызвала его государыня, желавшая непосредственно от него узнать все подробности о том, что произошло во Франции. «Сего утра с Симолиным, приехавшим из Парижа, разговаривали более часа», – отмечает Храповицкий 17 апреля 1792 года.

Отзывая своего представителя из Парижа, Екатерина не желала все же оставлять столь важный наблюдательный пост совершенно незамещенным и решила временно назначить туда поверенного в делах. В качестве такового оставался секретарь миссии Новиков. Он, однако, не был представлен отъезжающим посланником французскому правительству в качестве официального представителя России, на него было возложено лишь временное заведование делами миссии. Такое неопределенное, промежуточное положение продолжалось недолго. Уже в июне 1792 года, незадолго до высылки Жене из Петербурга, Новиков получил высочайшее повеление вместе со всеми служащими и с посольским архивом выехать из Франции. Таким образом, дипломатические отношения между обеими странами совершенно прекратились и в царствование Екатерины уже более не возобновлялись.

Глава VII

Во второй половине 1791 года, после неудачного бегства королевской семьи, поток эмиграции значительно усилился. Теперь стали покидать Францию уже не потому, что так принято, что это модно, что представители привилегированных сословий считали себя обязанными выказать свое непримиримое отношение к новому политическому строю, присоединяясь к тем, кто под предводительством принцев готовился его ниспровергнуть, – теперь снова, как в самом начале революции, бегут, чтобы спастись от насилия и грабежей, чтобы избавиться от преследований и нестерпимого гнета.

Первоначально Учредительное собрание довольно равнодушно относилось к отъезду дворянских семейств из Франции. Паспорта на выезд за границу выдавались без особых затруднений. Дворяне-помещики, находясь за границей, продолжали даже получать доходы со своих имений, поскольку таковые вообще поступали. Постепенно, однако, по мере того как стали выясняться воинственные замыслы эмигрантов, настроение в Париже начало меняться. В конце 1790 года были объявлены лишенными своих чинов и должностей, а также пенсий и жалованья французы, состоящие на государственной службе, если они самовольно пребывают за границей и в течение месяца после издания настоящего декрета не принесут гражданской присяги. Затем, 9 июля 1791 года, последовал декрет о тройном обложении всех лиц, находящихся за пределами родины, которые не вернутся в течение месяца со дня опубликования сего декрета. Впрочем, объявленная по случаю утверждения конституции амнистия временно приостановила действие указанных мер.

Законодательное собрание посмотрело на это дело гораздо более сурово. Вскоре после своего созыва оно обратилось к графу Прованскому и к принцу Конде с требованием вернуться на родину, на что оба они ответили решительным и резким отказом, первый – даже с издевательством. Подобное отношение принцев к приказу народных представителей лишь подлило масла в огонь. 9 ноября 1791 года был принят декрет, согласно которому французы, находящиеся за границей и не возвратившиеся во Францию к 1 января 1792 года, объявляются виновными в заговоре против отечества и подлежат смертной казни. Наказание это распространяется также на их жен и детей старше 10-летнего возраста. На доходы принцев, находящихся за границей, налагается секвестр, а доходы остальных лиц поступают в распоряжение нации. Смертная казнь угрожает также и тем, кто, находясь во Франции или вне ее пределов, будет побуждать других лиц эмигрировать за границу. По поводу этого декрета между королем и Законодательным собранием произошло разногласие; король отказал в своей санкции, утвердив только ту часть декрета, которая относилась до возвращения принцев[43]. Вместе с тем Людовик XVI опубликовал воззвание, обращенное к эмигрантам, в котором высказывал им свое неудовольствие и убеждал вернуться на родину, заявляя в то же время о своем твердом намерении защищать безопасность вверенной ему страны и законы, торжественно им одобренные. Воззвание это, разумеется, не произвело никакого впечатления: эмигранты были уверены, что оно не выражает истинных взглядов короля.

Одновременно представитель французского правительства при курфюрсте Трирском вручил ему ноту от имени короля, протестующую против вооружаемых сборищ эмигрантов в Кобленце и заявляющую, что если эти сборища не будут немедленно распущены, то король будет рассматривать это как враждебный по отношению к Франции поступок. Курфюрст, поддавшись убеждениям своих племянников, попытался сначала отделаться формальной отпиской. Но через некоторое время новый французский посланник, сменивший слишком благожелательно относившегося к эмигрантам Варженна, передал курфюрсту вторую ноту по тому же предмету, составленную в гораздо более настойчивых и грозных выражениях. Это выступление произвело тем большее впечатление, что подобные же ноты одновременно были вручены и другим прирейнским владетельным князьям, на территориях которых имелись значительные скопления эмигрантов. Как император, так и король прусский на просьбы о защите против возможного вторжения французов отвечали уклончиво, советуя но подавать справедливых поводов к неудовольствию и не допускать в своих владениях формирования эмигрантских отрядов. К тому же и местное население, вначале приветствовавшее эмигрантов, как знатных иностранцев, беспечно швырявших деньгами и своим присутствием вносивших оживление в страну, теперь, по мере того как средства эмигрантов истощались и они стали столь же беспечно должать, совершенно переменило к ним свое отношение. Начали раздаваться жалобы на то, что пребывание большого количества эмигрантов вызывает непомерное вздорожание всех жизненных припасов, что своим надменным поведением и легкомысленными поступками эмигранты нарушают установленный строй жизни, а вместе с тем навлекают на страну неудовольствие могущественного соседа, с которым