Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

попытки оказались самыми плачевными. «Я разыскал первого секретаря министра и дал ему прочесть первую бумагу г. Жене, – доносил Муасоннье, – он мне сказал, что дело это его не касается и что я должен обратиться к г. Вейдемейеру[41]. Я осведомился, где я мог бы его повидать. Он мне ответил, что не знает, когда я могу его застать. В половине первого я вновь зашел в канцелярию, но никого там не застал. Я вернулся туда еще раз в четыре часа пополудни и спросил г. Вейдемейера. Мне сказали, что он находится у министра. Я поднялся в квартиру Его Превосходительства и стал ожидать, когда он выйдет из кабинета.

Заседание Якобинского клуба в библиотечном зале монастыря св. Якова. Художник А.Н. Ван Горп

Наконец он вышел, я сказал, что явился от имени французского поверенного в делах, но вместо ответа он мне повернул спину. Я спустился с ним в канцелярию, убедительно прося меня выслушать; я следовал за ним из одного бюро в другое, всякий раз в дверях получая новое оскорбление. Все же я так сильно настаивал, что в конце концов он мне заявил, что не может признать меня в качестве лица, присланного г. Жене. Тогда я ему показал первую бумагу, данную мне г-м Жене. Он ее прочел и сказал, что не может исполнить моей просьбы. Я его спросил, дает ли он мне такой ответ по приказанию министра; он мне ответил утвердительно. Я его спросил, могу ли я сам поговорить с Его Превосходительством; он мне заявил, что это невозможно. Тогда я его попросил выдать паспорт для курьера, имя которого значится во втором документе, носителем коего я являюсь. Он отказался прочесть эту ноту и сказал мне, что имеет столь же мало возможности вмешиваться в это дело, как и в предыдущее, ввиду того, что г. Жене официально более не признается при дворе».

Какая картина эта погоня секретаря посольства, умоляющего его выслушать, за правителем канцелярии, спасающимся от него бегством, чтобы избежать разговора, который запрещено с ним иметь, погоня вниз по лестнице из квартиры министра в канцелярию, а потом из одного отделения в другое с вынужденными задержками у каждой двери, которая затем захлопывается перед носом неутомимого секретаря! Какая любопытная страничка из истории франко-русских дипломатических сношений! Подобные затруднения возникали постоянно, и другие ведомства оказывались не более сговорчивыми, чем Коллегия иностранных дел. Во Франции ввели некоторые изменения в корабельных документах, и об этом необходимо было довести через посредство Коммерц-коллегии до сведения портовых властей в Кронштадте. Назначенный французским вице-консулом в Кронштадт коммерсант Бюльо отправился с этим сообщением к вице-председателю Коммерц-коллегии, графу Александру Романовичу Воронцову. Между русским министром и французским вице-консулом произошел следующий разговор, о котором Жене так и доносил в форме диалога.

«Русский министр (с благородством). Что вам угодно, милостивый государь?

Бюльо. Я явился, ваше сиятельство, чтобы иметь честь вам сообщить…

Министр (резко его обрывая). Никаких сообщений, милостивый государь, мы их не любим и не желаем принимать от теперешней Франции.

Бюльо. Национальное собрание…

Министр (с раздражением). Ни слова о Национальном собрании, ни слова о нации, мы ничего этого не знаем.

Бюльо. Но, граф, в силу распоряжений короля…

Министр (с презрительным смехом). Вот как. Ваш король в заключении, он не может делать никаких распоряжений, вместо него господствует анархия.

Бюльо (развертывая один из корабельных документов). Однако для безопасности французского мореплавания, гарантированной торговым трактатом, важно, чтобы вы по крайней мере просмотрели эту бумагу, вы увидите…

Министр (отворачиваясь с ужасом). Я ничего не желаю видеть. Боже меня упаси. Поскорее уберите эту бумагу в карман. Я это требую… торопитесь».

Так и не добился несчастный вице-консул никаких результатов, его даже и самого не пустили в Кронштадт, и все это дело имело совершенно неожиданные последствия. На докладе графу Безбородко, составленном в Коммерц-коллегии, о домогательствах Бюльо имеется следующая приписка: «Мы потом рассуждали, что нужно было бы в Кронштадте не только по-прежнему пассажиров спрашивать и об них рапортовать, но и ближе над ними наблюдать, о чем и надобно подтверждение Ее Величества». И далее следует собственноручная пометка Екатерины: «Пошли сказать, чтобы заготовил от меня подтверждение в Кронштадт о допрашивании пассажиров и о рапортовании ко мне, паче же французов, и о имении над приезжающими примечаний».

Хотя Жене и заявлял, что он готов мужественно переносить выпадающие на его долю испытания и что «твердость его будет на высоте достоинства нации», однако он сознавал, что дальнейшее его пребывание становится совершенно невозможным, и потому обратился в Париж с просьбою об отозвании, указывая, что «если его еще дольше оставят в том скандальном положении, в котором он находится уже восемь месяцев, национальная честь в любую минуту может быть оскорблена». Но Парижу было не до него, и его просьбы оставались без ответа.

Наконец вопрос этот был разрешен Петербургом. 8 июля 1792 года Жене получил от Коллегии иностранных дел ноту следующего содержания: «Беспорядок и анархия, царящие с некоторого времени во Франции, в ущерб законной власти, обнаруживаясь ежедневно новыми излишествами, заставляют, наконец, русский императорский двор прервать сношения с этим королевством до тех пор, пока христианнейший король не будет восстановлен в правах и преимуществах, назначенных ему законами Божескими и человеческими. По этим соображениям императрица, отозвав из Парижа своего полномочного министра, а затем и своего поверенного в делах, остававшегося там некоторое время, считает точно так же, что присутствие г. Жене стало не только излишним, но и невыносимым. Вследствие этого министерство Ее Величества имеет приказание объявить г. Жене, что он в течение недели имеет оставить столицу и Русское государство как можно скорее. С.-Петербургскому губернатору Коновницыну дано приказание облегчить его отъезд и путешествие; к нему г. Жене может обратиться за паспортами для себя и своих людей».

Поручив защиту интересов французских граждан испанскому поверенному в делах, Жене 27 июля покинул Петербург.

«Это сумасшедший, которого я велела выслать отсюда после происшествия 20 июня[42], – писала Екатерина Гримму, – говорят, что он уехал из Петербурга, закутав голову в красный шерстяной колпак; это так глупо, что я расхохоталась, когда об этом узнала». «Впрочем, – почему-то прибавляет императрица, – вот уже шесть месяцев, как очищают. Петербург от французских ростовщиков, которые появились здесь в большом количестве».

Известие о высылке французского дипломатического представителя из России было встречено в Париже с вполне понятным раздражением: «Если что меня изумило в поведении этого дерзкого двора,