Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

Совета носило гораздо более определенный и решительный характер. «Совет, исполняя сию монаршую волю, полагал, что в настоящем положении Франции, заслуживающем действительно особливое уважение всех государей, нужно г. Симолину, в ответ на донесение его о последнем с королем происшествии[37] предписать… что, основываясь на том, что он аккредитован при короле, не надлежит уже ему далее делать никаких министериальных объявлений и вызовов к особам, уполномоченным и назначенным от так называемого Народного собрания, на чинимые же ему от них словесные и письменные сообщения и внушения может он отвечать, что поелику настоящее положение дел выходит из обыкновенного порядка, то и поставляет за долг не брать на себя ничего без повеления двора своего… что, однако ж, если неустройство во Франции продолжится и он увидит, что точное следование правилам, здесь предписанным, сопряжено с личными для него неудобствами и может характер его компрометировать, то позволяется ему и выехать оттуда в немецкую землю под каким-либо благовидным предлогом. Когда же таковое предписание отправлено будет, то, по мнению Совета, нужно сообщить оное как дворам венскому, стокгольмскому и берлинскому, оказавшим прежде всех прочих участие в деле, касающемся до короля французского, так и другим державам, в связи и сношении с нами пребывающим, прибавляя, что ее императорское величество не сомневается, что все сии державы взаимно благоволят по сему делу соответствовать таковой ее откровенности. Впрочем, – полагал Совет, – следуя такому образу мыслей ее императорского величества, надобно уже и здесь не принимать никаких объявлений, кои бы иногда мог французский поверенный в делах учинить по повелению Народного собрания».

Каждую среду дипломатические представители иностранных держав собирались у вице-канцлера и по окончании деловых разговоров оставались у него обедать. «Вчера я отправился на обычное собеседование к графу Остерману, – доносил Жене 1 сентября 1791 г. – Несколько минут спустя после моего прибытия министр отвел меня в сторону и сказал с видом искреннего сожаления, которое меня тронуло, что он получил приказание намекнуть мне, чтобы я перестал появляться при дворе, ввиду положения Франции и того обстоятельства, что король находится в плену. Выразив должный протест против подобного образа действия, нарушающего все принципы, я удалился к себе домой и написал вице-канцлеру письмо, заключающее в себе все замечания, сделанные мною устно. Так как весь дипломатический корпус был свидетелем моего разговора с графом Остерманом и моего решения удалиться, не оставаясь у него к обеду, я счел нужным сообщить выдержки моего письма посланникам родственных и дружественных Франции дворов».

В Коллегии иностранных дел мнения расходились. Вице-канцлер, настроенный более благожелательно по отношению к французскому поверенному в делах, был противником резких мер. Безбородко, наоборот, считал необходимым прервать с ним всякие дальнейшие сношения и в особенности настаивал на том, что никоим образом не следует принимать от него заявления об утверждении конституции. Свои соображения Безбородко изложил в следующей собственноручной записке, представленной им государыне: «О соглашении короля французского на предложенную ему конституцию, без сомнения, получит Жене депешу от Монморена, или с курьером, или с завтрашнею почтою. По поводу сего осмелюсь доложить Вашему Императорскому Величеству, что хотя вице-канцлер третьего дня и сообщал мне свое рассуждение, чтобы, не принимая самого Женета (т. е. Жене), принять, однако ж, пакет, буде он пришлет с подобным тому сообщением, но я не могу быть одного с ним мнения. Положим, что о сем странном соглашении короля на конституцию надлежит предварительно государям снестися, как его разуметь: добровольным ли, или вынужденным у невольника в цену хотя малой свободы, да и сообразить с происшествиями и полномочиями, от него другим данными[38]. С нашей, однако ж, стороны отклонить всякое сообщение есть способ самый сходственный, и именно: в персоне Женета и его неистовом поведении, оказанном чрез протестацию на самое вежливое внушение, вице-канцлером сделанное, и для того не повелите ли, Ваше Величество, чтобы вице-канцлер не только не допустил к себе Женета, но и приказал пакета его не принимать, объявив послу[39] и всем интересованным в деле министрам, что он, после происшедшего у него с Женетом, не может иметь с ним дела. Ежели бы, паче чаяния, случилося, что дела во Франции осталися и в той же расстройке, то, по крайней мере, двор их должен будет прислать иного человека на смену шалуну; а может быть, надобно будет, когда сей уедет, согласиться с другими, принять ли нового. Надобно также дать знать Симолину о всем сем происшествии не только для сообщения министерству, сколько, чтобы он, посредством товарищей своих и знакомых, мог объяснить прямые причины».

Мнение Безбородко взяло верх. Императрица, соглашаясь с высказанными им взглядами, утвердила мнение Государственного совета о прекращении всяких сношений с французским поверенным в делах. Положение несчастного Жене стало совершенно невозможным. Не будучи отозван своим правительством, он продолжал считать себя официальным представителем Франции; между тем его не только не допускали ни ко двору, ни к представителям власти, но даже отказывались принимать от него те сообщения, которые он по поручению своего правительства должен был передавать; мало того, он сам был взят под подозрение и окружен надзором полиции.

Возмущенный подобным обращением, Жене обращается к с. – петербургскому губернатору, генерал-майору П.П. Коновницыну: «Г. Жене, – пишет он ему, – будучи осведомлен самым положительным образом, что полицейские агенты следят за каждым его шагом, стараясь получить от его прислуги сведения, из которых он не делает никакой тайны, и начинают своими неловкими расследованиями возбуждать любопытство соседей, имеет честь уведомить г. губернатора, что он приказал всем, состоящим у него в услужении, давать точный отчет не только о всех его внешних действиях, но также и о всех его поступках домашних всем лицам, которые пожелают быть о том осведомленными. Г. Жене не боялся, не боится и не будет бояться никакого шпионства; он лишь огорчен тем, что таковое существует еще в России в царствование бессмертной Екатерины II; он думал, что к этим мелким средствам прибегают лишь те несчастные государи, которые живут под постоянным страхом, а не те, которые сильны и пользуются беспримерной славой и любовью своих подданных и удивлением и уважением всех народов».

П.П. Коновницын. Художник Д.Г. Левицкий

Красноречие Жене пропало даром: обращение с ним не переменилось; тем не менее он остался на своем посту и продолжал посылать в Париж свои донесения.

Прекращение сношений с французским поверенным в делах вызвало, разумеется, множество различных толков как при дворе, так и среди дипломатического корпуса. «Здесь только и говорят, что о моем деле, – доносит Жене, – одни меня осуждают, другие