Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

французские дела в большей степени, чем это соответствовало ее непосредственным интересам. Отзвуки подобных взглядов мы находим между прочим в переписке графа С.Р. Воронцова. 3 ноября 1791 г. он писал своему приятелю С.А. Колычеву, нашему посланнику в Гааге: «Мне очень жаль двух миллионов голландских гульденов, которые наш двор дал французским принцам. Поистине, когда подумаешь, как задолжала Россия, то невольно и приходит в голову, не лучше ли было бы употребить эти деньги, чтобы погасить хоть часть долгов». Весьма нелестно отзывался об эмигрантах и граф Ростопчин. «Я удивляюсь, – писал он, – каким образом эти люди могут внушать искреннее сочувствие. Я лично им никогда не уделял другого интереса, как тот, который испытываешь при представлении трогательной пьесы, потому что у этой нации все одни лишь комедии, и все для комедии».

Но, конечно, подобные голоса являлись лишь единичным исключением.

Глава VI

«Вы напрасно на меня пеняете за молчание по содержанию письма вашего, где вы требовали моих рекомендаций в Париж, – писал 3/14 сентября 1791 года граф Безбородко своему племяннику Виктору Павловичу Кочубею, путешествовавшему за границею. – Молчание мое было основано на том соображении, что вояж ваш в сей город весьма был некстати. Давно запрещено наших отпускать в землю, столь развращенными началами управляемую, и дано приказание г. Симолину всех оттуда выслать… Ежели вы решитесь вояжировать в Италию, внутрь Германии, я письма пришлю; а во Францию вы ехать не можете и не должны, ибо инако вы подвергнете себя опасности не только не употреблену быть никогда в дело, но иногда и секвестру имения. Я столько добрых имею о вас мыслей, что и думать не смею, чтобы вы хотя малейше заразились духом разврата французского, и потому уверен, что вы, зная положение дел, теперь план путешествия вашего перемените».

Это письмо, написанное ближайшим сотрудником Екатерины по вопросам внешней политики, ярко отражает взгляд русских правящих кругов на происходившия во Франции события. Действительно, уже в 1790 году русскому посланнику в Париже предписано было составить список всех пребывающих во Франции русских подданных и сообщить им приказание императрицы немедленно покинуть французскую территорию. Русских во Франции оказалось немного, и все они беспрекословно подчинились этому предписанию. Лишь молодого графа П.А. Строганова[36], воспитанника якобинца Ромма, Симолину не удалось разыскать. Екатерина лично приняла горячее участие в этом деле и предписала графу А.С. Строганову, отцу, «чтобы он сына своего из таковых зловредных рук высвободил». В конце концов молодой Попо Строганов привезен был из Парижа своим двоюродным братом Н.Н. Новосильцевым и водворен, по приказанию императрицы, в селе Братцеве, возле Москвы, под надзором своей матери. Лишь в 1796 году он получил дозволение переехать на жительство в Петербург.

П.А. Строганов. Художник Ж.-Л. Монье

Все же, принимая подобные меры в целях ограждения России от проникновения революционной заразы, русское правительство примерно до середины лета 1791 года старалось избежать поводов к открытому разрыву. Так, например, еще в апреле 1791 года, Государственный совет в вопросе о введении во Франции новых трехцветных флагов, военного и купеческого взамен прежнего королевского белого с бурбонскими лилиями, проявил некоторую уступчивость, признав возможным исходатайствовать Высочайшее повеление о сообщении в российские порты «о принимании новых флагов», между тем как шведский король предлагал трем северным державам (России, Швеции и Дании) условиться, что «в портах их не будут за французские флаги принимаемы и признаваемы иные, кроме признанных издревле таковыми, и что не будут впущены никакие суда под другим флагом».

Но известие о вынужденном возвращении Людовика XVI в Париж после злополучного бегства в июне 1791 года сразу изменило положение, а принятие королем конституции окончательно переполнило чашу. Именно с этого времени в отношениях между Россией и Францией, уже весьма натянутых, наблюдается новое, крайне резкое обострение. На очередь стал вопрос, возможно ли еще продолжать сноситься с французским поверенным в делах, если король, которым он был назначен, является, в сущности, пленником Национального собрания. Вопрос этот в равной мере интересовал и другие дворы.

Еще в начале июля вице-канцлер объявил Государственному совету, что «прусский посланник граф Гольц, будучи на сих днях у него, сказал ему, что от двора своего получил повеление с ним, вице-канцлером, партикулярно изъясниться, что, как по известном последнем во Франции происшествии Народное собрание управляет государством без участия королевского, прусский же министр, в Париже пребывающий, аккредитован при короле, так как и французский взаимно принят в Берлине по веряющей грамоте сего же государя, то его прусское величество и находится в недоумении, оставлять ли министра своего в Париже, а французского – в Берлине? Почитая же притом дело сие касающимся до всех государей, желало бы его прусское величество особливо ведать мысли ее имп. величества». По докладе о сем вице-канцлера государыня, «находя с своей стороны настоящее состояние Франции интересующим всех государей, указала ему предложить в Совете для рассуждения, какой бы ответ дать реченному прусскому министру». Совет счел более правильным, чтобы Россия не брала на себя инициативы разрыва. Он полагал, что в ответ на запрос графа Гольца следовало бы ограничиться заявлением о том, что Ее Величество, «за неизвестностью мнения о том других дворов, не изволила еще принять никакой резолюции и что, со своей стороны, не оставит она снестися о том с теми дворами, кои состоят с нею в наибольшей связи, и сообщить его прусскому величеству получаемые на то ответы и свое мнение, надеясь, что между тем взаимно и сей государь благоволит снестися с дружественнейшими с ним державами и по получении ответов сообщить их Ее Величеству купно со своими мыслями для распоряжения и учинения по тому общих подвигов».

Однако уже через несколько дней Государственному совету пришлось вновь вернуться к этому вопросу. Поводом к этому послужило выступление шведского короля, настроенного наиболее непримиримо по отношению к революционной Франции. Густав III сообщил Екатерине копию своего рескрипта из Ахена к шведскому послу в Париже. В этом рескрипте «сей государь, означая принимаемое им ревностное участие в нынешнем положении короля французского, предписывал оному министру своему иметь всевозможное попечение о пользе их христианнейших величеств и не трактовать с таким министром иностранных дел, который не от короля к тому уполномочен». Императрица, «почитая, как известно, настоящие дела французские касающимися до всех государей и признавая оное наставление короля шведского весьма пристойным, указать изволила предложить Совету на рассуждение, в какой бы силе следовало бы теперь снабдить предписаниями министра Ее Величества, в Париже находящегося».

На этот раз мнение