Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

в протоколе Государственного совета под 22 октября 1791 года, – письмо к ее Императорскому Величеству от дворян и офицеров французских, собравшихся в Турине, которые таким же образом, как собравшиеся в Кобленце, приносят Ее Величеству нижайшее благодарение за великодушное участие, принимаемое в обстоятельствах французского короля, фамилии его и самих их».

Между тем переговоры между державами по французскому вопросу все тянулись, не приводя ни к каким положительным результатам. Положение осложнялось еще тем, что расхождение между королем и королевой, с одной стороны, и принцами, с другой, становилось все более и более резким и приводило к полному расколу среди французских роялистов. Главным предметом раздора, вокруг которого особенно сильно разгорелись страсти и который ярко обнаружил коренные противоречия во взглядах обеих сторон, был вопрос о принятии королем выработанной Национальным собранием конституции, существенно ограничивавшей королевскую власть. Людовик XVI, как монарх «Божьей милостью», не мог, конечно, в душе не чувствовать отвращения к этой конституции, построенной на совершенно чуждых ему началах народоправства, но в ее принятии он видел единственный выход, дозволявший избежать кровопролития и гражданской войны и сохранить пока хотя бы самый принцип монархии; по-видимому, он не терял также надежды, что там дальше, когда наступит успокоение, обстоятельства, быть может, снова повернутся к лучшему. Поэтому с тяжелым сердцем он решился принести эту жертву и дать свое согласие на установление нового государственного строя. Но, для того чтобы эта жертва принесла свои плоды, необходимо было избежать всего того, что могло возбудить против короля подозрения Национального собрания. Следовательно, в данный момент вооруженное вмешательство со стороны иностранных держав, на котором настаивали принцы, могло только помешать всему делу. В таком смысле Людовик XVI и давал инструкции своим представителям за границей. Однако, по свойственной ему нерешительности, он не хотел окончательно отказаться от мысли о поддержке иностранных государей, лишь бы она не переходила в военные действия против Франции, и иногда в частных секретных письмах давал указания, противоречащие его официальным инструкциям.

Принцы, с своей стороны, считали, или по крайней мере делали вид, что считают, что согласие короля на принятие конституции может быть только вынужденным, что все заявления его в этом смысле вырваны у него насилием и угрозами и потому не имеют значения, что так называемое Национальное собрание есть лишь собрание мятежников, восставших против своего государя, и не обладающее никакими законными правами, и что поэтому единственный правильный путь это есть вооруженное выступление при содействии иностранных держав, с тем чтобы наказать бунтовщиков и восстановить прежний строй. В этом конфликте иностранные государи, в зависимости от политических интересов и своих личных симпатий, принимали то одну, то другую сторону, и таким образом получалась полная невозможность достигнуть какого-либо единства действий. Екатерина, с самого начала определенно ставшая на сторону принцев, ясно сознавала весь вред, приносимый этим расколом. Считая, и не без основания, что Мария-Антуанетта является главной вдохновительницей политики, направленной на сближение с Национальным собранием, она стремилась повлиять на королеву в обратном смысле и привести ее к соглашению с принцами. «Императрица поручила мне передать принцам, – пишет Эстерхази, – что более всего необходимо их примирение с королевой, что король шведский прилагает усилия в этом смысле в Тюильри через посредство тех связей, которые он там сохранил, и что сама она только что предписала графу Румянцеву повидать барона Бретеля и привести его, если возможно, к этому столь необходимому примирению. По тому, как императрица со мной говорила, – прибавляет он, – легко было заметить, что разлад, который она напрасно старалась прекратить, ее очень расхолаживал и что вообще дела были в гораздо худшем положении, чем при моем прибытии в Петербург». Екатерина сама писала Гримму: «Мне не нравятся эти две отдельные партии, королевы и принцев, я хотела бы, чтобы была только одна партия короля и никаких других; к сожалению, этот несчастный государь слишком слаб, чтобы иметь свою партию».

Людовик XVI присягает 14 сентября 1791 года конституции в Национальном собрании. Гравюра XVIII в.

13 сентября в Национальном собрании была прочитана декларация короля, в которой он заявлял о своем согласии принять новую конституцию, а на следующий день он явился в Собрание и торжественно принес присягу на верность новому строю. Население столицы приветствовало короля и королеву[32]. Казалось, что настроение переменилось. Кое-кто из эмигрантов поверил в наступление золотого века и поспешил вернуться на родину.

Екатерину известие об утверждении королем конституции возмутило до глубины души. «Ну вот, не угодно ли, – пишет она Гримму под свежим впечатлением этой новости, – государь Людовик XVI подмахивает свою подпись под этой необыкновенной конституцией и спешит принести присягу, которую он не имеет никакого желания соблюдать и которую тем более никто с него не спрашивал. Но кто же эти безрассудные люди, которые заставляют его делать все эти глупости? Это действительно недостойные подлости; по-видимому, нет у них ни верности, ни законности, ни честности. Я в ужасном гневе; я топала ногой, читая про эти… эти… эти гадости». В поступке Людовика XVI Екатерина, по-видимому, усматривала измену королевскому долгу, измену монархическому началу, наконец, нарушение той солидарности, которая должна была бы связывать всех коронованных особ.

Принцы, как мы упоминали выше, в письме на имя короля заранее протестовали против принятия им конституции. Письмо это, по распоряжению императрицы, было перепечатано в государственной типографии в большом количестве экземпляров и, как утверждает Эстерхази, пользовалось в петербургском обществе большим успехом. Теперь король, в свою очередь, обратился к своим братьям с письмом, в котором, удостоверяя, что конституция утверждена им свободно и добровольно, он убеждал их вернуться во Францию; такой поступок, по словам Людовика XVI, послужил бы с их стороны доказательством привязанности к своему брату и верности своему королю. Принцы, разумеется, отнюдь не были склонны сдаваться на подобные убеждения. Они ответили королю, что не могут считать его письмо выражением его свободной воли, что их честь, долг и даже братские чувства запрещают им повиноваться

подобным указаниям. Таким образом, ближайшие родственники короля открыто заявляли, что все его поведение по отношению к Национальному собранию является неискренним. Этим они дали новое и страшное оружие в руки врагов короля.

Извещение о вступлении в действие конституции было послано Людовиком XVI также и иностранным монархам. Леопольд II принял это известие с чувством облегчения: он считал. что установление нового строя освобождает его от всяких обязательств, принятых в Пильнице. «Раз король дал свое согласие, нам больше нечего делать», – заявил он и вновь допустил ко двору французского посла графа де Ноайля, которого он