Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

к народу». Эта мысль о пагубном влиянии французского эмигранта на наследника российского престола не оставляет Ростопчина, и в одном из последующих писем, написанном несколько лет спустя, он снова к ней возвращается. «Вы увидите впоследствии, – пишет он, – сколько зла наделало пребывание г. Эстерхази; он столько проповедовал о пользе деспотизма и абсолютной необходимости править железной лозою, что его высочество великий князь усвоил эту систему и уже ведет себя соответственно». В этом отзыве, конечно, есть известная доля преувеличения, но он во всяком случае подтверждает, что Эстерхази имел некоторое значение также и при Малом дворе.

Что же касается петербургского общества, или по крайней мере тех кругов его, с которыми приходилось соприкасаться Эстерхази, то он имел полное основание быть в восхищении от оказанного ему приема; всюду он был желанным и почетным гостем. «О роскоши и великолепии, которые здесь царят, ты не можешь себе составить никакого представления, – пишет он своей жене, – здесь имеется десять или двенадцать открытых домов, куда можно приходить обедать и ужинать, даже не предупреждая, и не проходит недели, чтобы не было три или четыре празднества у частных лиц». «Я еще ни разу не обедал дома, – пишет он два месяца спустя после приезда в Петербург. – Если вы раз где-нибудь пообедали или поужинали, вас приглашают раз навсегда, и каждый день вы имеете выбор среди пятидесяти различных домов и среди различных обществ». Эстерхази называет нам эти дома, называет имена, очаровательных хозяек, которые его так радушно принимали. Несколько имен выделяются в этом блестящем перечне, имен русских женщин высшего круга, в которых воплотилась вся своеобразная прелесть изысканной, несколько тепличной, но столь обаятельной культуры Екатерининской эпохи.

«Общество г-жи Загряжской, – пишет Эстерхази, – мне нравится больше всего». Это неудивительно, ведь это та самая Наталия Кирилловна Загряжская, которая еще в старости восхищала своими рассказами молодого Пушкина, ловившего в них «отголоски поколения и общества, которые ужо сошли с лица земли». Старшая дочь малороссийского гетмана Кирилла Григорьевича Разумовского, некрасивая, но необыкновенно умная и любезная, Наталия Кирилловна 25 лет от роду вышла замуж за камер-юнкера М.А. Загряжского, «человека холодного, с умом острым и язвительным», как его характеризует Эстерхази. В петербургском обществе Наталия Кириловна занимала совсем особое положение. Она почти ни к кому не ездила, редко появлялась при дворе, избегала всяких светских обязанностей, которые ее тяготили; но «она любила общество, и общество любило ее». Каждый вечер у нее в доме собирался избранный кружок: все, что было выдающегося в столице по положению, по уму, по таланту, считало за честь у нее бывать. Кто был принят у нее, перед тем широко раскрывались двери любой гостиной. Съезжались к ней не столько чтобы играть в любимый ею бостон, сколько чтобы послушать ее умные речи; она говорила отлично по-французски, но, подобно многим дамам той эпохи, плохо владела родным языком, что, впрочем, отнюдь не мешало ей быть пламенной патриоткой и ревностным членом православной церкви. Еще Сегюр восторгался ее разговором, «оригинальным и колким». Потемкин был ее близким другом, постоянно к ней ездил и высоко ее ценил, но она никогда не пользовалась этой дружбой, никогда ни о чем не просила его ни для себя, ни для мужа, желая, как она говорила, отличаться этим от прочих его друзей. Наталия Кирилловна умела нравиться всем, быть любезной со всеми, занять каждого, и молодого, и старого, и чиновного человека, и человека без чинов, и русского, и иностранца. С Малым двором Наталия Кирилловна была в близких отношениях, нередко она выручала цесаревича Павла Петровича из беды, ссужая наследника русского престола деньгами, в которых он постоянно нуждался ввиду того, что Екатерина, как известно, была к нему не слишком щедрой. Наталия Кирилловна вообще обладала добрым сердцем: каждое утро она принимала лиц, обращавшихся к ней за помощью, и не только им помогала, но и охотно брала на себя всякого рода хлопоты. В записках современников часто упоминаются ее вечерние приемы. «Я часто заезжал в дом г-жи Загряжской, – пишет полковник Саблуков, – дамы весьма модной, хотя далеко не красивой, впрочем, очень умной и чрезвычайно любезной». И даже Ростопчин, ко всем относящийся с такой беспощадной критикой, отдает ей должное и выделяет ее из прочих дам ее круга, называя ее «женщиной редких свойств». «Я очень часто у нее бываю, – пишет он графу С.Р. Воронцову, – она принимает порядочное, образованное общество, в котором я не встречаю ничего, что бы меня отталкивало… Мне противно видеть ничтожных для меня людей, и я провожу время либо на прогулке, либо в домах, где люблю хозяев. Вот почему я каждый вечер нахожусь у г-жи Загряжской».

Н.К. Загряжская в 1829-е гг. Художник П.Ф. Соколов

Другой дом, где часто бывал Эстерхази, это гостеприимный дом княгини Куракиной. Высокообразованная, страстная любительница музыки, сама прекрасная певица, обладавшая чудным грудным контральто и в совершенстве игравшая на арфе, княгиня Наталия Ивановна Куракина была одной из первых русских меценаток. Она была меценаткой в лучшем смысле этого слова: артисты и художники, всегда бывшие у нее в доме желанными гостями, видели в ней не только щедрую покровительницу, они ценили в ней тонкий вкус, глубокое понимание и искреннее увлечение искусством. Этим она была известна во всей Европе, и европейские музыкальные знаменитости – среди прочих, например, пресловутый Сальери – добивались чести быть ей представленными. Княгиня была автором многочисленных романсов, из которых некоторые написаны на слова – и к тому же на русские слова – ее же сочинения. Эти романсы, по большей части меланхолические и сентиментальные, пользовались в свое время большим успехом. Поэт Дмитриев в восторге писал о ней:

Что пред соперницей Эрато наше пенье?

Она лишь голосом находит путь к сердцам!

Я лиру положу Куракиной к ногам

И буду сам внимать в безмолвном восхищенье.

Интересуясь литературой, она переводила на итальянский язык, которым с юности свободно владела, рассказы Мармонтеля и Флориана. Одним из ее близких друзей была знаменитая мадам Виже-Лебрен. Первый том мемуаров этой художницы был первоначально написан в виде писем к Наталии Ивановне и издан лишь по ее настоянию. «Нельзя было, – пишет мадам Виже-Лебрен, – не полюбить княгини Куракиной, увидев ее хотя бы только один раз: ее ум, простое обращение, доброта, что-то наивное в ее характере, дававшее мне повод называть ее семилетним ребенком, все в ней меня восхищало, все влекло к ней и внушало общую любовь». Такой и изобразил ее Боровиковский,